0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Афганская война воспоминания связиста

Воспоминания ветеранов-афганцев о проведенных боях

Каждый прошедший через войну в Афганистане хранит в своей памяти какие-то отдельные эпизоды, запавшие в душу и сердце навсегда. Будь то первые впечатления, интересные встречи, ощущения от чего-то непривычного, незнакомые пейзажи, знакомства с новыми людьми и, конечно же, минуты или часы боя.

25 лет с момента вывода советских войск из Афганистана

Внизу с пулеметом Михаил Викшняйкин.

Игорь Некрасов – в центре.

Николай Борисенко. Пограничная мотоманевренная группа (в/ч 2099). Мазари-Шариф.

В конце восемьдесят второго года проходила операция в ущелье Карамколь, в ней принимали участие ММГ шурави и сорбозы – правительственные афганские войска. Начинало темнеть, когда наша колонна стала втягиваться в ущелье. В это время с окружающих гор раздались голоса душманов, усиленные мегафонами. Моджахеды предлагали перейти на их сторону и вместе сокрушать неверных. Как оказалось, противник просто-напросто впотьмах перепутал шурави с « зелеными» (так тоже называли бойцов армии ДРА). Завязался бой. Чуть позже на ущелье обрушился шквал огня с налетевших МиГов, ущелье рвалось на части от сброшенных бомб. Что-то там напутали корректировщики, и наши сами оказались в роли уничтожаемых. К счастью, все обошлось, только одного из парней легко ранило.

Через пару дней в том же ущелье произошло событие, запомнившееся Николаю на всю жизнь. Его овчарка Рува вдруг резко кинулась в сторону, сбив с ног хозяина. И тут же Николай услышал, как вражеская пуля ударила в борт грузовика как раз на уровне его груди.

И еще раз собака спасла жизнь солдату на этой же операции. Завязалась перестрелка. Коля юркнул под прикрытие БТРа, запихивая поглубже под него овчарку. Поводок перехлестнулся через его спину. Внезапно Рува рванулась так, что перевернула хозяина на спину, и в этот же миг пуля снайпера пробила колесо боевой машины, возле которого только что лежал Николай.

К сожалению, после увольнения в запас Руву пришлось оставить в Термезе, где ее принял новый хозяин. О дальнейшей боевой судьбе овчарки Николаю ничего не известно.

А та боевая операция закончилась практически ничем. Основная часть банды ускользнула сразу после налета авиации. Удалось уничтожить только несколько небольших групп.

Андрей Белых. 781-й отдельный разведбат. Баграм.

В Афганистан Андрей попал в октябре 1984 года, сразу после окончания трехмесячных курсов в Ашхабаде, где обучился специальности наводчика-оператора БМП. Почему ему досталась такая специализация? Андрей думает, это потому, что на гражданке успел поработать трактористом в родном колхозе « Коммунар» Красногвардейского района и про-учился в Ставропольском сельхозинституте один год. В армии внимательно смотрят, чем занимался до службы парень, чтобы легче было освоить военную профессию.

В конце февраля восемьдесят шестого года разведбату была поставлена задача срочно выдвинуться к баграмской « зеленке» и блокировать в близлежащем кишлаке бандформирование. Трех человек, в том числе и Андрея, командир отправил в авангарде батальона в дозор. Скрытно подобрались почти к самым дувалам, окружающим кишлак, и увидели на берегу арыка-канала, снабжающего чахлые поля и жителей населенного пункта мутной водой, некое укрепление, внешне похожее на дот (долговременная огневая точка). Андрей зарядил « муху», вышел, не скрываясь, к самому арыку и всадил снаряд прямо в небольшой проем амбразуры укрепления.

Только метнулись было ребята через дувал, как из кишлака открыли огонь. Отошли, залегли за глинобитной стеной, стали отстреливаться. Недолго пришлось в одиночку воевать, очень быстро подтянулся батальон. Одна из БМП обрушила значительную часть дувала, ударив по нему передком. Открылся более полный обзор. Но что за ерунда? Молчит пушка боевой машины! Андрей под огнем вспрыгнул на броню и скатился через люк внутрь БМП. Наводчик-оператор сидел целый и невредимый, смотрел на Андрея испуганными глазами, в полном ступоре. Что оставалось делать? Втиснулся Белых на сиденье командира, переключил управление на себя, прильнул к прицелу и нажал на гашетку. Сгоревшие пороховые газы полностью не выходили из машины, вентиляция оказалась неотрегулированной. Но стрелял Андрей до тех пор, пока не стал терять сознание. Еле выкарабкался на воздух, свалился на землю. Отравился довольно сильно. « Духов» в том бою уничтожили почти четыре десятка.

Игорь Фаталиев. 177-й полк 108-й дивизии. Джебаль-ус-Сарадж.

Однажды в районе баграмского перекрестка – есть там святое место Эсталиф – возникла жизненная необходимость в поисках пищи. Проходила большая войсковая операция по уничтожению огромного скопления душманов. Харчи закончились, а о возвращении в полк не могло быть и речи. Старшина застрелил ишака. Долго его варили. В итоге пожевали ослиного мяса, безвкусного, совершенно « резинового», зато бульона горячего напились!

. Однажды с боем ворвались в кишлак Самида, что у самого Саланга. Двух парней ранило. В селении тишина. Передовая группа ушла на прочесывание, четверо вместе с Игорем остались в прикрытии. Зашли в один дом. А там полно народу. Дети и женщины. В паранджах. Подозрительным показалось. Подошел Игорь ближе, сорвал с одной из них покрывало, а под ним мужик бородатый с автоматом. Он не ожидал быстрого разоблачения, вот и не выстрелил. Разоружили банду.

Через какое-то время появились еще мужчины, один из них кинулся на Фаталиева с вилами. Застрелил его боец по фамилии Чичеванов. Спас жизнь Игорю.

Еще был такой случай. Бросили подразделение в район Хинжана в ущелье Леван на реализацию разведданых. Вроде бы там находится большой склад оружия. Авиацией бомбить бесполезно, поскольку тайник среди скал. Пошли. Почти сразу на-ткнулись на засаду. Уничтожили восьмерых « духов». Но не все так просто. Они тоже народ продуманный. Вырыли что-то типа капонира, накрыли сверху огромным тентом от КамАЗа зеленого цвета, поставили ДШК, чтобы в случае чего лупануть по нашим вертушкам, и чувствовали себя совсем неплохо. Однако не ожидали такой дерзости со стороны шурави, которые ночью спустились к ним с практически отвесной скалы, откуда ждать их было совершенно невероятным делом. С той скалы и днем-то не очень спустишься.

« Духи» рассчитывали только на светлое время суток, тем более что из их укрытия все ущелье видно как на ладони. Тут их и взяли. В этом капонире бойцы провели трое суток, ждали, пока подтянутся основные силы и ударят по укрепрайону, где и находились боеприпасы.

Александр Бражко. Файзабад. 860-й отдельный мотострелковый полк.

Помнит Александр самый длинный бой.

1 августа 1984 года случилось так, что рота прошла гораздо дальше, чем нужно. Расположились, огляделись. Замышлялась крупная операция по выкуриванию из ущелья моджахедов.

Странно. Никого нет. Ни подкрепления, ни душманов. Командир роты с первым взводом начал спускаться вниз, чтобы создать еще одну линию обороны. Сначала Александр увидел фонтанчики песка под ногами, а потом услышал звуки выстрелов. Стреляли с той стороны ущелья. Было восемь утра. Пришлось окапываться под огнем, скрываясь за редким кустарником. Чуть пришли в себя, стали прицельнее бить по врагу, удалось осмотреться. Километрах в двух в бинокль видны две другие роты, расположившиеся на склоне горы, словно в амфитеатре. Стоят, покуривают, наблюдают.

Долго на связь не выходил ротный, Александр переживал, что тот погиб. Но молчал капитан потому, что их группа была прижата к земле плотным огнем противника. Часа через четыре выяснилось, что кончились вода и перевязочные средства, на исходе боеприпасы, начало клинить оружие. Но тут дождались помощи: по другой стороне ущелья ударила артиллерия, да и пара Ми-8 прошлась НУРСами.

Бой продолжался. Несколько солдат погибли, многих ранило. Патроны экономили, старались бить одиночными наверняка. Вдруг лейтенанта Бражко окликнул рядовой Селивестру: мол, командир, снизу группа людей к нам продвигается, замочить? И ствол пулемета вниз опускает. Александр глянул в бинокль – отставить, наши. К ним на помощь шел командир взвода из восьмой роты. Потом уже выяснилось, как старший лейтенант Мамедов взял шестерых пулеметчиков, проводника и ринулся на помощь девятой роте. Однако душманы все равно не дали им подняться наверх, прижали плотным огнем к земле.

В четыре часа вечера бой затих. Рота вскарабкалась на плато и расположилась на ночевку. Подвезли воду в огромных резиновых бурдюках. Есть не хотелось. Да и как на боевых есть? Пробьешь пару дырочек в банке со сгущенкой и посасываешь, запивая вонючей теплой водой. Вроде бы и сытость есть, а с другой стороны, в случае ранения в живот больше шансов выжить.

Ранним утром следующего дня на связь вышли из полка с приказом вернуться на вчерашнее место и принять еще один бой.

Олег Клименко. Разведвзвод 371-го мотострелкового полка. Диларам.

Как-то под кишлаком Мусакала пришлось блокировать крупное душманское формирование. Разведрота работала по высотам, пыталась не допустить прорыва моджахедов и подавляла любое огневое сопротивление. Успешно отвоевали тогда. А как только бой стал затихать, по рации сообщили, что рота стоит на минном поле. Пришлось Олегу влезть внутрь брони, открыть десантный люк и подавать с уровня земли команды механику-водителю, куда двигаться. Так, колея в колею, и ушли с минного поля. Это был не первый и не последний случай близкого контакта с минами. Зимой в районе Фараха вышли на отдельную заставу дивизии, усиленный блокпост в горах. Ситуация тогда сложная была, « духи» вели себя очень активно, поэтому приходилось двигаться ночью. К утру дошли к своим. Начальник заставы как увидел взвод Клименко, так и ахнул. Оказалось, что гости все время шли по старым минным полям, поставленным нашими же саперами. Только вот карты установки мин давным-давно утеряны.

Законы разведки суровы, но не всегда им следовали, хоть и жалели потом. Однажды во время засады перед бойцами-разведчиками появилась женщина с ребенком на руках. Что делать? Ребенок бесконечно плачет, мать тоже беззвучно рыдает. Путь афганке до кишлака неблизкий, уже вечереет. Жаль стало людей, отпустили. Через некоторое время раскаялись – надо было задержать хотя бы на несколько часов. Когда совсем стемнело, засекли свет автомобилей вражеского каравана. Вот-вот выйдут под прицел – и тут из кишлака в небо ракета взметнулась. Свет фар погас, и колонна ушла с маршрута.

Игорь Некрасов. Разведрота 191-го мотострелкового полка. Газни.

Запомнился Игорю последний день 1985-го. Поднялись по тревоге. Колонна шла на Кабул, по пути ее и потрепали моджахеды. По данным разведки, « духи» запланировали нападение на эту колонну и во время обратного пути. В свободном поиске по окрестным холмам и оврагам разведрота столкнулась лоб в лоб с бандой, что шла в направлении дороги, где должен был пройти автокараван. Встреча была внезапной для обеих сторон.

Завязался бой. Причем по иронии судьбы после первых выстрелов заклинило пушки у двух БМП. Третья боевая машина имела на вооружении пушку, стреляющую гранатами, но из нее не могли стрелять, душманы были очень близко. Пришлось воевать только « ручным» оружием. « Духи» успели сделать несколько выстрелов из гранатометов. К счастью, мимо. Лишь одна попала в цель. Но и тут повезло – она оторвала привязанный к борту БМП ящик с патронами и отскочила, разорвавшись сзади, не причинив вреда.

В результате скоротечного боя уничтожили с десяток нападавших, остальных рассеяли по оврагам, предотвратив нападение на колонну. С нашей стороны в том бою потерь не было, только командиру роты Анатолию Гончаренко осколками разрывной пули посекло лоб; старшине Сергею Харламову пуля, угодив в цевье автомата между пальцев руки, поранила пальцы; взводному Гене Парфенюку пробило навылет руку у локтя, когда он менял магазин. Больше никто не пострадал.

Вечером командиров ждал торжественный ужин, так они – мечеными – и отправились на празднование Нового года.

Михаил Викшняйкин. Разведрота 12-го мотострелкового полка. Шинданд.

В 1985 году призвали в армию. Учебка в Ашхабаде. Все выпускники шли в Афганистан.

Самолетом летели до Шинданда, там распределили по подразделениям. Попал в разведроту. Три месяца бесконечных и выматывающих тренировок. Хотелось же реальных дел. Старики посмеивались: мол, еще хлебнете!

Первые операции помнятся плохо. Сопровождение колонн, взрывы на трубопроводе. Затем уже набравшихся опыта ребят стали включать в состав разведгрупп.

Устраивали засады на прорывающиеся со стороны Ирана караваны, иногда по нескольку дней ждали, затаившись у тропы. Повезло в самом начале – уничтоженный караван перевозил оружие, боеприпасы и медикаменты, тщательно упакованные в тюки с мирным товаром.

Потом были другие засады и другие караваны. « Духи» яростно защищались. Приходилось терять друзей. Понимали, что делают важное дело. Гордились, когда командира роты представили к ордену Красного Знамени за захваченный караван с противоракетным зенитным комплексом.

Случилось так, что сутки ждали важный караван. Зажали его двумя группами, обыскали, но « барубухайка» (так наши бойцы называли автомобили аборигенов) оказалась груженной обычным товаром для дуканов (лавок и магазинчиков). Один из разведчиков случайно пнул ногой бак для воды и не услышал привычного плеска. Открыв бак, обнаружили туго упакованные « афошки». Как потом выяснилось, полтора миллиона афгани.

До сих пор при встрече с боевыми друзьями вспоминает, как некоторое время был миллионером.

Афганская война воспоминания связиста

Автор: Александр Спесивцев

АФГАНИСТАН 1979-го.
Воспоминания связиста.

За более чем 30 лет, прошедших после возвращения из Афганистана, мне удалось ознакомиться с воспоминаниями многих офицеров и солдат служившими в этой стране с 1979 по 1989г. в разных родах войск. Но, как ни странно, ни разу не попались рассказы военных связистов, которые, безусловно, тоже внесли свой немалый вклад в общее дело. С 9 декабря 1979г. по январь 1982 года, мне довелось обеспечивать засекреченную связь высшему руководству страны ( Андропову Ю.В., Устинову Д.Ф. и др. ) и Вооруженных сил (С.Ф. Ахромееву, В.И. Варенникову, С.Л. Соколову и др.) с нашим военным руководством в Афганистане, а также советским военным советникам в афганских объединениях в провинциях, с аппаратом Главного военного советника в ДРА (С.М. Магомедов, А.М. Майоров) в Кабуле. Для выполнения служебных обязанностей приходилось очень часто летать по разным городам страны, местам дислокации афганских войск, в разных условиях вынужденно пользуясь гостеприимством, как наших военнослужащих, так и афганских. Хочу рассказать о нескольких интересных, на мой взгляд, событиях, свидетелем которых мне удалось стать. Это, в первую очередь, мой первый день в ДРА 9 декабря 1979 г. а также события 27 декабря 1979г. в Кабуле.

В мае 1978 г. после победы апрельской революции в Афганистане и прихода к власти, как его тогда называли афганцы, великого вождя, несгибаемого кормчего революции Hyp Мухаммеда Тараки, нам на полевой узел связи Генерального штаба (ПУС ГШ) поступило «секретное», но, как обычно, известное всем офицерам части, указание срочно подготовить к отправке в Кабул узел связи.
В то время, если возникала необходимость оказания какому-то государству братской советской военной помощи, туда, для организации связи руководства Вооруженных сил СССР с аппаратом Главного военного советника в этой стране, посылали связистов и военную технику связи, как правило, именно от нашей части. В середине 70-х многие наши офицеры успели уже побывать в Египте, Сирии, Кубе, Эфиопии.
После быстрой и тщательной подготовки, небольшой узел связи был за несколько дней сформирован и оправлен в Кабул. В него вошла и станция засекреченной связи (ЗАС) с экипажем от нашего подразделения, во главе со старшим лейтенантом А. Сорокиным. Через некоторое время в текущих заботах это событие было забыто.
А почти через полтора года в субботу, 8 декабря 79-го я должен был заступать в наряд и собирался утром, как следует выспаться: в часть нужно было приехать только к шестнадцати часам, к разводу. И очень удивился, когда часов в 9 меня разбудил телефонный звонок. Звонил Сергей Петрик, мой непосредственный начальник, командир нашего подразделения.
— Саша, хочешь поехать в спецкомандировку?
— А куда, на сколько ?
— Куда точно не могу сказать. Приедешь, узнаешь. Пока официально неизвестно, но в общем это кажется туда, где сейчас Толя Сорокин. По срокам тоже пока ничего непонятно. Может быть на месяц, может даже больше.
Кто в те годы не мечтал поехать служить куда-нибудь за границу да еще в развивающуюся страну Азии , или Африки! Незадолго до этого мы как раз обсуждали с Сергеем такую возможность. К этому времени я уже 4 года был командиром взвода, а последний год одновременно выполняя обязанности замполита подразделения. Сам Петрик уже успел послужить бывать в Сирии и даже был награжден сирийским орденом. Но плановых заграничных командировок у нас в это время не намечалось, кроме Эфиопии, куда на замену старшему лейтенанту Николаю Мельникову уже полгода готовился мой друг и однокашник по училищу связи старлей Валера Пустоутенко.
«Спец», то есть специальная, как раз и означало, что ехать нужно за границу. О соцстранах речь не шла. Это могла быть только именно одна из развивающихся, как тогда говорили, стран. Плановые командировки по замене туда готовились заранее, за год и даже больше. Длились они не менее года, как правило, два. Летом 79-го в нашей части как раз готовили узел в одну из африканских стран, не то в Конго, не то в Мозамбик. Но в последний момент программу подготовки свернули, а людей и технику вернули на места прежней службы. Возможно, появилась срочная необходимость возобновить подготовку?
— Конечно, Николаич, о чем речь? Что нужно делать? – спросил я Петрика и подумал, что поездка, судя по всему, должна быть еще не скоро, все еще сто раз изменится. Валера Пустоутенко в Эфиопию готовился уже давно, даже ездил на специальные подготовительные курсы в академию, в Ленинград. А вот выспаться теперь до развода судя по всему мне уже не удастся. Так что зря он меня разбудил «ни свет, ни заря».
— Значит так, тогда срочно поезжай в нашу поликлинику, туда, где мы обычно диспансеризацию проходим, понял? Туда же уже поехали солдаты твоего будущего экипажа, прапор из санчасти их сопровождает, да твой будущий заместитель Русол с ними. Он тоже планируется. Надо будет пройти медкомиссию, а потом приедешь с ними в часть. Ты старший, все понял?
— Понял, ну а как с нарядом? Я ведь сегодня в наряд заступаю, успею ли на развод ?
— Какой наряд! Тебя уже заменили, ехать нужно срочно, может быть на этой неделе уже. В общем, приедешь сюда, все узнаешь. Давай, удачи тебе!
Медкомиссия в нашей поликлинике ничем не отличалась от обычной диспансеризации и поэтому никаких неожиданностей не принесла. Особо не утруждая себя, врачи интересовались в основном наличием жалоб на здоровье. Их, разумеется, ни у кого не оказалось. Каждый хотел продолжить службу в развивающейся стране.
Мы быстро получили нужные положительные заключения, но оказалось, однако, что теперь нужно было ехать в центр, в какую-то центральную гарнизонную поликлинику, где надлежало пройти уже специальную медкомиссию, для лиц, убывающих служить в страны с жарким сухим или тропическим климатом.
Эта ВВК * (* — военно-врачебная комиссия) проверяла все намного тщательнее. И уже после прохождения всех врачей по новому кругу, я оказался перед сидящей за длинным столом комиссией — тремя седовласыми в очень солидном возрасте докторами в белых халатах, которые недолго посовещавшись, выдали заключение, что я здоров.
В часть мы добрались только часов в 5-6 вечера. Там же уже во всю шла подготовка к нашей отправке. Меня стали буквально разрывать на части: кому-то нужно было провести инструктаж, кто-то жаждал получить подпись за выданное имущество, кто-то хотел дать какие-то особо ценные указания.
Удивило, что нас оправляли не с обычной нашей маленькой станцией на базе ЗИЛ 157, которые обычно посылали до этого за границу, а с большегрузной. Она представляла из себя большой крытый металлический полуприцеп, напоминающий распространенные тогда гражданские рефрижераторы, на базе седельного тягача УРАЛ 375. Такие станции тогда только стали поступать в войска, и эта была получена с завода всего несколько месяцев назад. Она состояла из двух отсеков: в одном стоял коммутатор с блоками электропитания, во втором, большом, размещались несколько комплектов аппаратуры.
Кроме того, оправляли двух офицеров, меня и лейтенанта Русола, что тоже было необычно. До этого в командировки посылали штатный экипаж: начальник станции — офицер и техник – прапорщик.
В экипаж включили 7 солдат, но все они были из других подразделений части. На мой недоуменный вопрос, что я там буду делать с людьми. которые в глаза не видели до этого нашу аппаратуру, Петрик с обычным оптимизмом ответил
— Научишь, времени будет достаточно.
Возможно ему удалось убедить начальство, что в нашем подразделении уже совсем не осталось специалистов, все уже до этого отосланы за границу, а отдав последних, ему совсем не с кем будет работать на учениях и выполнять текущие задачи.
Станцию подогнали прямо к складу и экипаж занялся размещением внутри получаемого имущества. Тем временем Петрик принес и торжественно вручил мне канистру с 20 литрами спирта.
— Вот, возьми, думаю, пригодится.
Подарок был действительно бесценный, спирт в те годы был армейской валютой. Я с благодарностью закрыл канистру в специальном сейфе внутри станции, куда мы также загрузили большое количество совершенно секретной документации: огромные тома технического описания и электрических схем. В дальнейшем они мне очень пригодились для ремонта часто выходившей из строя аппаратуры.
Тем временем меня и лейтенанта Русола вызвал к себе начальник политотдела части полковник Жилюк Н.Е. Он принял от нас удостоверения личности, личные знаки и партбилеты, закрыв их в своем сейфе. По его совету мы оформили доверенности женам на получение денежного довольствия, т.к. командировка могла затянуться на неопределенный срок. На прощанье он вручил мне транзисторный отечественный радиоприемник.
— Будешь, Александр, проводить политинформации с подчиненными. Ну, и слушать музыку, на новом месте службы – добавил, улыбаясь.
В казарме нас уже ждал полковник Селезнев из отдела по безопасности Начальника связи МО СССР. Усадив экипаж в ленинской комнате, он провел инструктаж по применению уничтожающих средств. Рассказал, как пользоваться 200 граммовыми шашками тротила. Для их подрыва необходимо было, вставив запал в специальное отверстие шашки, отвинтить колпачок и дернуть за кольцо. Потом на полосе препятствий за казармой, вылив на кусок жестяной банки немного довольно вонючей, тягучей жидкости, поджег ее и сказал, что данная смесь, которую называют в народе напалмом, предназначена для уничтожения секретных узлов, деталей аппаратуры ЗАС и документов при возникновении опасности их попадания к противнику. При горении она при очень большой температуре насквозь прожигает металл и, так как горит без доступа кислорода, не поддается тушению. Последнее он нам тут же успешно и продемонстрировал, засыпав горящий кусок консервной банки землей и спустя некоторое время показав всем, что в жестянке, тем не менее, насквозь прогорела большая круглая дырка. Наш перелет должен был, судя по всему, проходить над территорией иностранных государств, и в случае аварийного приземления, мне как начальнику станции, необходимо было принять меры по уничтожению секретной аппаратуры и документации. Особенно тщательно нужно было уничтожить документы с грифом «особой важности», совершенно секретную и секретную документацию (ее нужно было облить «напалмом» и поджечь), а также узлы и детали с грифом сов.секретно: предварительно разбить их сначала кувалдой до состояния, когда восстановление уже невозможно, (хотя определить в боевой обстановке это состояние, видимо было весьма непросто). При этом мы получили около 20 кг тротила на всю аппаратуру, 200-литровую бочку напалма и несколько шашек для его зажигания. Шашка, представлявшая из себя нечто вроде сигнальной ракеты, при выдергивании шнура в задней части, должна была выбросить большой сноп пламени, достаточный для воспламенения напалма или сжигания пачки документов.
В завершении полковник рассказал, что, то ли в Эфиопии, то ли в Сирии во время последних военных событий не так давно произошел как раз такой случай, когда какой–то прапорщик был вынужден уничтожить одну упаковку секретной спецаппаратуры при очень внезапном приближении наступающего противника наших союзников. За что был награжден маршалом войск связи орденом Красной Звезды.
Слушая объяснения, я немного отвлекся, представляя себе, каким образом мы будем сначала кувалдой разбивать секретные блоки, а потом взрывать такую махину как наша станция 20-ю килограммами тротила и сколько для этого могло бы понадобиться времени. Если учесть, что это должно происходить в обстановке когда станции грозит захват. Было очень любопытно, как далеко мне удастся убежать и куда, чтобы не пострадать от взрыва самому.
Разумеется, никакого опыта подрыва тротиловых шашек у нас еще не было. И я вспомнил старую армейскую байку о том, как где то на учениях, в деревне, якобы на просьбу местной бабушки пристрелить старую корову, один лейтенант решил использовать 200 граммовую шашку, привязав ее к рогу буренки. После взрыва обнаружилось, что, к сожалению, от бедного животного совсем ничего не осталось.
— Если сила взрыва 200 грамм тротила на самом деле такова, — подумал я , — то какова она будет у 20 кг.?
Стараясь не думать о грустном, я переключился на другие, более реальные проблемы
После проведения занятий, экипаж опять занялся получением и загрузкой в станцию средств уничтожения и боеприпасов: пулемета, гранат Ф1, автоматов, пистолетов, цинков с патронами и сигнальных ракет. Их количество меня поразило. Создавалось впечатление, что наша станция связи готовится вести длительные боевые действия с серьезным противником. Нам с Русолом , в качестве личного оружия, положенного офицерам в боевых условиях, выдали кроме пистолетов еще и АКСы[К41] .*
На продскладе мы получили сухие пайки и несколько ящиков с сигаретами, которые, как объяснил прапор, были положены солдатам по нормам питания в боевой обстановке. Сигареты были не обычные, широко распространенные тогда в народе «Прима», или «Спутник» без фильтра, которые мы называли в суворовском училище «рабоче–крестьянскими». А невиданной до сих пор марки, тоже, разумеется, без фильтра, в пачках из коричневой оберточной бумаги. Может быть они были со склада длительного хранения времен отечественной войны? Становилось все интереснее: куда же нас все-таки посылают на самом деле и чем мы там будем заниматься? Официально мне пункта назначения никто еще не назвал. Если это Кабул, куда мы должны были лететь по неофициальным источникам, насколько было известно, интенсивных боевых действий вроде бы никто не вел.
Приходилось тем временем расписываться во множестве накладных за получение разного рода имущества. И при этом не было никакой возможности проверить, что загружалось на самом деле. Зная привычку наших интендантов-кладовщиков при выдаче, особенно продуктов, значительно ошибаться в свою пользу, я не без оснований опасался что по приезду на место могут обнаружить определенные недостачи. И в этом, как потом оказалось, не ошибся. Тем не менее, замедлить процесс подготовки в такой всеобщей суете было просто невозможно.
Сюрпризом оказался также и отправка экипажа на вещевой склад для переодевания в гражданское платье. Прослужив в части более 4 лет, я и не догадывался, что у нас на вещевом складе храниться такое количество гражданской одежды. Каждому выдали пальто, костюм, ремень, рубашку, галстук, туфли, кашне, серую шляпу с короткими полями и шапку из кролика темно-коричневого цвета. Все, кроме кроличьей шапки было производства соцстран: Чехословакии, Польши, Румынии, Венгрии, ГДР. Прапорщик Данилов быстро подобрал для всех все, что нужно и весь экипаж оказался в одинаковых, темных костюмах, белых рубашках с темными галстуками, черными модными полуботинками и в темных демисезонных коротких пальто. Особенно впечатляли одинаковые шляпы, модные в середине 60-х годов. Для совершенно полного сходства солдатам, учитывая их короткую стрижку, не хватало лишь одинаковых темных очков. Вспомнилась популярная еще в конце 60-х годов кажется чешская кинокомедия — пародия на детектив, где все агенты были одинаково одеты именно таким образом.
Автоматы Калашникова со складывающимся прикладом – состояли на вооружении частей связи центрального подчинения.
Читать далее

Афганская война: воспоминания связиста

«Я до того свыкся с новой жизнью, что по возвращении домой в СССР меня тянуло назад в Афганистан»

Сегодня в нашем «афганском» цикле мы публикуем интервью Олега Кондратьевича Красноперова. Вопросы воину-афганцу задает журналист KM.RU Дионис Каптарь.

— Кем Вы были на войне?

— Я служил во взводе связи первого батальона 357 полка. В Афганистане находился с 1983 по 1985 год. Но сначала полгода провел в «учебке» в Фергане, где нас готовили к боевым действиям. Считаю, что подготовили нас отлично: укрепляли физически, проводили тактические занятия, учили работать с техникой и т.д. А когда узнал, что поеду на войну, было такое, несколько азартное отношение. Даже ощутил кайф! Не забывайте, что мы тогда были молодыми парнями и рвались в бой. Серьезность пришла позже.

— Ваши первые впечатления от Афганистана?

— Кабул показался мне серым и грязным городом. Это не СССР, не родной дом, и чужая земля приняла нас как-то не очень. А дальше все пошло обыденно: утром подъем, зарядка и проч.

— Как Вы из мирного человека превращались в бойца?

— Вы знаете, я до войны думал, что пули свистят, а они на самом деле шуршат. Звук совсем не такой, как это показано в кино. Причем на первых порах страха я не чувствовал, потому что просто не осознавал опасности. Но потом, когда возвратился с задания и начал думать о том, что произошло, то стало жутковато. Я же видел, как ранило товарища, и хочешь — не хочешь, а прокручиваешь в голове, что такое могло случиться и со мной.

Но долго о страхе думать не приходилось. Мы были загружены физическими занятиями, политической подготовкой и так далее. И, кстати, я до того свыкся с новой жизнью, что по возвращении домой в СССР меня тянуло назад в Афганистан.

— Самый тяжелый момент службы можете назвать?

— Да. Помню, мы сопровождали колонну и попали в засаду. Мне надо было связь поддерживать и от огня скрываться. Я говорю товарищу: «Прячься за броню, ложись за башню!» Мы уже вырывались из засады, почти выехали, и тут издалека, на излете пришла к нему пуля и попала точно в сердце… Вот это мне было тяжело пережить.

— А было ли что-то веселое на войне?

— Да, и еще какое! Я даже сейчас смеюсь, вспоминая, как ловил дикого козла. Мы ушли в горы, взяв с собой сухой паек, и обычно, когда паек подходил к концу, нам с вертолетов сбрасывали провиант. Но в тот раз «духи» заняли высоты рядом с нами и не подпускали наши «вертушки». Время идет, мы уже есть хотим, а тут вижу – стадо козлов. Я за одним урвался и начал его ловить. А он от меня уходит, причем движется как раз в сторону «духов».

Пристрелить его я не мог, потому что тогда вызвал бы огонь противника на себя. Крадусь, значит, за козлом, он все ближе и ближе к позиции душманов, и меня уже снизу по рации предупреждают, что «духи» за мной наблюдают. Но тут я его все же схватил, закинул на спину и давай с ним бежать к своим. Приволок я его, развели огонь, но так, чтобы его не заметил противник: пламя сверху накрыли палаткой. Командир взвода разделал козла, устроили шашлык на шомполах и стали есть. Мясо горькое! Соли нет. В общем, до сих пор козлятину терпеть не могу.

— Кстати, а что входило в паек?

— Пайков было несколько разных видов. Существовало пять эталонов, и все отличные. Первый эталон и вовсе включал в себя так много еды, что суточной нормы могло хватить на неделю. Кормили кашами, галетами, сосисочным фаршем, «завтраком туриста», паштетом, шоколадом. Пили фруктовый сок и чай.

— Самая дорогая для вас награда?

— Я участвовал в разных заданиях. Например, авиа- и артиллерийские наводчики отправлялись на высоту. Мы их прикрывали, и я обеспечивал связь. Приходилось и стрелять. Кстати, советское оружие – самое лучшее.

А самая памятная награда – это медаль «За отвагу». В тот день пуля пробила аккумуляторы в рации, антенну тоже подрезало, но меня учили, что делать в таких случаях. Батареи быстро заткнул подручными средствами, чтобы кислота полностью не вытекла, и я продолжил поддерживать связь с командованием, которое координировало движение нашего отряда десантников. «Духи» шли за нами, а по рации мне передавали, как правильно уйти от них. Моя задача в том и заключалась, чтобы обеспечить связь и вывести людей. Вот за это меня и наградили.

— Оцените профессионализм советских солдат и офицеров.

— Уровень очень высокий. Я часто вспоминаю капитана Сергея Ильича Капустина. Это потомственный офицер, еще его дед служил в армии при царе. Сергей — отличный командир, он за солдата душу отдаст. Рядовые тоже показали себя настоящими, твердыми воинами. Мы понимали, что защищаем южные рубежи СССР и исполняем интернациональный долг. Мы знали, за что воюем. Сейчас всякое рассказывают про ту войну, но я говорю, как есть, как реально думали те, кто служил. Кстати, приезжал к нам и тогдашний министр обороны СССР Сергей Леонидович Соколов. В быту он держался, как простой человек.

— Как складывались межнациональные отношения в советской армии?

— Никаких проблем не было. Вместе нормально служили русские, белорусы, узбека Сержемана мы звали Сергеем. Он, кстати, был отличным переводчиком. Я лично дружу с татарином-«афганцем», Родионом Шайжановым (интервью с ним опубликовано — Прим. Ред.). Между прочим, никакого издевательства «дедов» над молодыми не было. Относились друг к другу как к товарищам.

— Как относились к вам местные жители?

— Дети везде одинаковы. Побегают к нам, мы им даем галеты, сгущенку, сахар. Они знали слово «дай», и, подходя к нам, говорили: «дай-дай-дай». А взрослые вели себя настороженно, напряженно. Вообще там царил феодальный строй, люди обрабатывали землю мотыгой, хотя тут же рядом мог лежать и японский приемник Panasonic. На что они его покупали, даже не представляю. Не за наркотики, это точно. Наркотой там занимались другие, мы их называли «караванщиками». А остальные в основном возделывали пшеницу, торговали пшеницей, а также чаем.

— Что скажете о противнике?

— Экипирован он был даже получше нашего. Удобные спальные мешки, ботинки, камуфляж – все американское. Поставки «духам» шли через Пакистан. Что касается боевых качеств, то были там и хорошо обученные в Пакистане душманы, но в основном – это обычные крестьяне, и нельзя их назвать матерыми воинами. Вооружены они были китайскими «Калашами», английскими винтовками «Бур», а в крупных группировках встречались и минометы, и легкая артиллерия. Они вели, по сути, партизанскую войну, и я ни разу не видел, чтобы у них были танки или боевые машины пехоты.

— Как сложилась Ваша жизнь после войны?

— У меня все нормально. Знаете, люди часто жалуются на то, что у них то работы нет, то приняли их как-то не так, то еще что-то. Но я считаю иначе. Кто хочет работать, тот работает, кто хочет пить, тот всегда найдет бутылку. И я не согласен с теми «афганцами», которые стали обвинять власть в своих проблемах.

Афганская война: воспоминания связиста

— Кем Вы были на войне?

— Я служил во взводе связи первого батальона 357 полка. В Афганистане находился с 1983 по 1985 год. Но сначала полгода провел в «учебке» в Фергане, где нас готовили к боевым действиям. Считаю, что подготовили нас отлично: укрепляли физически, проводили тактические занятия, учили работать с техникой и т.д. А когда узнал, что поеду на войну, было такое, несколько азартное отношение. Даже ощутил кайф! Не забывайте, что мы тогда были молодыми парнями и рвались в бой. Серьезность пришла позже.

— Ваши первые впечатления от Афганистана?

— Кабул показался мне серым и грязным городом. Это не СССР, не родной дом, и чужая земля приняла нас как-то не очень. А дальше все пошло обыденно: утром подъем, зарядка и проч.

— Как Вы из мирного человека превращались в бойца?

— Вы знаете, я до войны думал, что пули свистят, а они на самом деле шуршат. Звук совсем не такой, как это показано в кино. Причем на первых порах страха я не чувствовал, потому что просто не осознавал опасности. Но потом, когда возвратился с задания и начал думать о том, что произошло, то стало жутковато. Я же видел, как ранило товарища, и хочешь — не хочешь, а прокручиваешь в голове, что такое могло случиться и со мной.

Но долго о страхе думать не приходилось. Мы были загружены физическими занятиями, политической подготовкой и так далее. И, кстати, я до того свыкся с новой жизнью, что по возвращении домой в СССР меня тянуло назад в Афганистан.

— Самый тяжелый момент службы можете назвать?

— Да. Помню, мы сопровождали колонну и попали в засаду. Мне надо было связь поддерживать и от огня скрываться. Я говорю товарищу: «Прячься за броню, ложись за башню!» Мы уже вырывались из засады, почти выехали, и тут издалека, на излете пришла к нему пуля и попала точно в сердце… Вот это мне было тяжело пережить.

— А было ли что-то веселое на войне?

— Да, и еще какое! Я даже сейчас смеюсь, вспоминая, как ловил дикого козла. Мы ушли в горы, взяв с собой сухой паек, и обычно, когда паек подходил к концу, нам с вертолетов сбрасывали провиант. Но в тот раз «духи» заняли высоты рядом с нами и не подпускали наши «вертушки». Время идет, мы уже есть хотим, а тут вижу – стадо козлов. Я за одним урвался и начал его ловить. А он от меня уходит, причем движется как раз в сторону «духов».

Пристрелить его я не мог, потому что тогда вызвал бы огонь противника на себя. Крадусь, значит, за козлом, он все ближе и ближе к позиции душманов, и меня уже снизу по рации предупреждают, что «духи» за мной наблюдают. Но тут я его все же схватил, закинул на спину и давай с ним бежать к своим. Приволок я его, развели огонь, но так, чтобы его не заметил противник: пламя сверху накрыли палаткой. Командир взвода разделал козла, устроили шашлык на шомполах и стали есть. Мясо горькое! Соли нет. В общем, до сих пор козлятину терпеть не могу.

— Кстати, а что входило в паек?

— Пайков было несколько разных видов. Существовало пять эталонов, и все отличные. Первый эталон и вовсе включал в себя так много еды, что суточной нормы могло хватить на неделю. Кормили кашами, галетами, сосисочным фаршем, «завтраком туриста», паштетом, шоколадом. Пили фруктовый сок и чай.

— Самая дорогая для вас награда?

— Я участвовал в разных заданиях. Например, авиа- и артиллерийские наводчики отправлялись на высоту. Мы их прикрывали, и я обеспечивал связь. Приходилось и стрелять. Кстати, советское оружие – самое лучшее.

А самая памятная награда – это медаль «За отвагу». В тот день пуля пробила аккумуляторы в рации, антенну тоже подрезало, но меня учили, что делать в таких случаях. Батареи быстро заткнул подручными средствами, чтобы кислота полностью не вытекла, и я продолжил поддерживать связь с командованием, которое координировало движение нашего отряда десантников. «Духи» шли за нами, а по рации мне передавали, как правильно уйти от них. Моя задача в том и заключалась, чтобы обеспечить связь и вывести людей. Вот за это меня и наградили.

— Оцените профессионализм советских солдат и офицеров.

— Уровень очень высокий. Я часто вспоминаю капитана Сергея Ильича Капустина. Это потомственный офицер, еще его дед служил в армии при царе. Сергей — отличный командир, он за солдата душу отдаст. Рядовые тоже показали себя настоящими, твердыми воинами. Мы понимали, что защищаем южные рубежи СССР и исполняем интернациональный долг. Мы знали, за что воюем. Сейчас всякое рассказывают про ту войну, но я говорю, как есть, как реально думали те, кто служил. Кстати, приезжал к нам и тогдашний министр обороны СССР Сергей Леонидович Соколов. В быту он держался, как простой человек.

— Как складывались межнациональные отношения в советской армии?

— Никаких проблем не было. Вместе нормально служили русские, белорусы, узбека Сержемана мы звали Сергеем. Он, кстати, был отличным переводчиком. Я лично дружу с татарином-«афганцем», Родионом Шайжановым (интервью с ним опубликовано — Прим. Ред.). Между прочим, никакого издевательства «дедов» над молодыми не было. Относились друг к другу как к товарищам.

— Как относились к вам местные жители?

— Дети везде одинаковы. Побегают к нам, мы им даем галеты, сгущенку, сахар. Они знали слово «дай», и, подходя к нам, говорили: «дай-дай-дай». А взрослые вели себя настороженно, напряженно. Вообще там царил феодальный строй, люди обрабатывали землю мотыгой, хотя тут же рядом мог лежать и японский приемник Panasonic. На что они его покупали, даже не представляю. Не за наркотики, это точно. Наркотой там занимались другие, мы их называли «караванщиками». А остальные в основном возделывали пшеницу, торговали пшеницей, а также чаем.

— Что скажете о противнике?

— Экипирован он был даже получше нашего. Удобные спальные мешки, ботинки, камуфляж – все американское. Поставки «духам» шли через Пакистан. Что касается боевых качеств, то были там и хорошо обученные в Пакистане душманы, но в основном – это обычные крестьяне, и нельзя их назвать матерыми воинами. Вооружены они были китайскими «Калашами», английскими винтовками «Бур», а в крупных группировках встречались и минометы, и легкая артиллерия. Они вели, по сути, партизанскую войну, и я ни разу не видел, чтобы у них были танки или боевые машины пехоты.

— Как сложилась Ваша жизнь после войны?

— У меня все нормально. Знаете, люди часто жалуются на то, что у них то работы нет, то приняли их как-то не так, то еще что-то. Но я считаю иначе. Кто хочет работать, тот работает, кто хочет пить, тот всегда найдет бутылку. И я не согласен с теми «афганцами», которые стали обвинять власть в своих проблемах.

«Лежим в песке и ходим под себя». Вспоминая Афган

В Афганистане погиб миллион человек, в том числе 15 тысяч советских солдат. В годовщину вывода войск из Афганистана «Сноб» вспоминает несколько важных текстов об этой войне

Поделиться:

Светлана Алексиевич. «Цинковые мальчики»

Спрашиваю и слушаю везде: в солдатской казарме, столовой, на футбольном поле(!), вечером на танцах. (неожиданные тут атрибуты мирной жизни):

— Я выстрелил в упор и увидел, как разлетается человеческий череп. Подумал: «Первый». После боя — раненые и убитые. Все молчат. Мне снятся здесь трамваи. Как я на трамвае еду домой. Любимое воспоминание: мама печет пироги. В доме пахнет сладким тестом…

— Дружишь с хорошим парнем. А потом видишь, как его кишки на камнях висят. Начинаешь мстить.

— Ждем караван. В засаде два-три дня. Лежим в горячем песке, ходим под себя. К концу третьего дня сатанеешь. И с такой ненавистью выпускаешь первую очередь. После стрельбы, когда все кончилось, обнаружили: караван шел с бананами и джемом. На всю жизнь сладкого наелись.

— Взяли в плен «духов». Допытываемся: «Где военные склады?» Молчат. Подняли двоих на вертолетах: «Где? Покажи. » Молчат. Сбросили одного на скалы.

— Заниматься любовью на войне и после войны — это совсем другое дело. Все, как в первый раз…

— «Град» стреляет. Мины летят. А над всем этим стоит: жить! жить! жить! Но ты ничего не знаешь и не хочешь знать о страданиях другой стороны. Жить — и все. Жить!

Написать (рассказать) о самом себе всю правду есть, по замечанию Пушкина, невозможность физическая.

На войне человека спасает то, что сознание отвлекается, рассеивается. Но смерть вокруг нелепая, случайная. Без высших смыслов.

. На танке красной краской: «Отомстим за Малкина».

Посреди улицы стояла на коленях молодая афганка перед убитым ребенком и кричала. Так кричат, наверное, только раненые звери.

Проезжали мимо убитых кишлаков, похожих на перепаханное поле. Мертвая глина недавнего человеческого жилища была страшнее темноты, из которой могли выстрелить.

В госпитале видела, как русская девушка положила плюшевого мишку на кровать афганского мальчика. Он взял игрушку зубами и так играл, улыбаясь, обеих рук у него не было. «Твои русские стреляли, — перевели мне слова его матери. — А у тебя есть дети? Кто? Мальчик или девочка?» Я так и не поняла, чего больше в ее словах — ужаса или прощения?

Рассказывают о жестокости, с которой моджахеды расправляются с нашими пленными. Похоже на средневековье. Здесь и в самом деле другое время, календари показывают четырнадцатый век.

Александр Проханов. «Дворец»

— Поехали! — появился Татьянушкин. — В госпиталь, проведаем наших! А потом на виллу!

Они выехали в город. Кабул, обычно многолюдный и пестрый, был пуст и безлюден, с замурованными домами, забитыми окнами лавок. В тусклом небе железно гудели вертолеты, кружили жужжащую карусель, словно завинчивали над городом огромную жестяную крышку, консервировали его.

Министерство обороны было обуглено, у входа стояли десантные самоходки, патрули, синея беретами, двигались по тротуарам. На перекрестке застыл, накренив пушку, сожженный афганский танк, кругом валялось горелое промасленное тряпье. Тут же в земле зияла дыра и торчали огрызки телефонных кабелей. Людей не было видно, но жизнь, спрятавшись в хрупкую глиняную оболочку, как моллюск в раковину, наблюдала сквозь щели и скважины. Над Майвандом, над мечетями и духанами, прошел самолет на бреющем, ударил хлыстом по Кабулу, оставил в воздухе воспаленный рубец.

Перед госпиталем стояли «бэтээры», отъезжали и подъезжали санитарные машины. Из зеленого микроавтобуса санитары вытаскивали носилки. На них, отрешенный, с голубыми невидящими глазами, лежал десантник — остроносый, стриженый. Солдат-санинструктор, следуя за носилками, нес флакон капельницы.

Они вошли в здание госпиталя. Здесь пахло карболкой, йодом, несвежей кислой одеждой, теплым запахом истерзанной плоти. Койки стояли по коридору, в палатах было битком. Повсюду шевелились, стонали, дышали воспаленно и хрипло забинтованные раненые. Воздух был насыщен общим страданием. Калмыков вдыхал это варево боли и муки, теплое, едкое, тошное.

Мимо санитары протолкали тележку. Навзничь, вверх подбородком лежал человек, голый, с дрожащим провалившимся животом, на котором кровянели тампоны. Из этих красных клочковатых тампонов, затыкавших пулевые ранения, били фонтаны боли. Лицо человека было белым, в капельках голубоватого пота. На ноге грязным комком торчал дырявый носок.

В коридоре на койке лежал обожженный. Его лицо продолжало кипеть, пузыриться, отекало липкой черной смолой. И из этого смоляного клокочущего лица смотрели остановившиеся, выпученные от боли глаза.

Навстречу из операционной пробежал санитар с эмалированным белым ведром. На дне колыхались, плескались желто-красные ошметки.

Они шагали по госпиталю. За матовыми стеклами операционных резали, кромсали, ломали, пилили, отсекали, вливали, вычерпывали, вонзали. В тусклой белизне огромного здания стоял хруст и скрежет. На дно оцинкованных ведер падали извлеченные сплющенные пули, зазубренные осколки, выбитые зубы, щепы костей, разорванные органы простреленного человеческого тела.

Калмыков шагал, ужасаясь: «И это я натворил?… Моих рук дело? Я наломал, нарубил?…»

Все, кто корчился и страдал на койках, были брошены на покорение азиатской столицы, напоролись на ее минареты, мавзолеи, увязли в лабиринтах глинобитных кварталов, упали, сраженные, на площадях и базарах. Другие, кого миновали пули, захватили столицу, укротили ее, господствовали, навешивали над городом реактивные траектории звука, полосовали из неба режущими хлыстами.

Геннадий Васильев. «В Афганистане, в «Черном тюльпане»»

Шульгин видел, как вздыбилась земля вокруг душманских позиций, как поднялась в воздух стена мелких камней, кусков глины, кровавых лоскутов и обломков оружия, слышал, как разнесся по ущелью оглушительный гул, смешавшийся с человеческим воем.

Даже шульгинские парни не выдержали и вылезли наверх, выставив чумазые лбы над земляными холмами окопов. Привычные к разным картинам войны с удивлением наблюдали они агонию банды и только досадно морщили лица на крики Шульгина, приказывавшего лечь в укрытия.

Осколки летели через ущелье в их сторону, но солдаты только прижимались к земле от тонкого визга ввинчивающихся в пашню кусков железа, мелких камней, и, по-мальчишески, раскрыв рты, глядели на кровавый спектакль танцующих над высотой воздушных стрекоз.

За эскадрильей боевых вертолетов летели уже пары с десантами рейдовых рот. Штурмовой батальон майора Трофимова, укрепленный полковой разведывательной ротой, саперной группой и отделением химвзвода с огнеметами, выбрасывался вокруг Шульгина, вгрызаясь в каменные хребты. Горы оружия вставали вокруг десятка недавно беспомощных шульгинских стволов.

И уже завыли мины батальонной батареи. Поплыли облачки дыма над разрывами посреди развороченных камней. Гулкой дробью зарокотал крупнокалиберный «Утес». Пошли в полк координаты душманской высоты для полковой артиллерии. Повис над головами желтый шар первого пристрельного снаряда.

Виктор Николаев. «Живый в помощи. Записки афганца»

Утренний полет в режиме свободной охоты прошел удивительно спокойно. Полуденное испепеляющее солнце продолжало методично расплавлять боевую собранность экипажей. Сейчас вертушки стелились над кандагаркой. Через полчаса после взлета слева стали вырисовываться две «Тойоты» грузового типа, одна из которых горела.

Высадившаяся группа, не добегая нескольких метров до чадящей машины, почувствовала страшную вонь, а из-под второй, увидев людей, выползли восемь грязных воющих женщин. За ними, цепляясь за длинные паранджи обеими ручонками, волоклись насмерть перепуганные ребятишки.

Пока переводчик, успокаивая женщин, пытался их допросить, чтобы получить хоть какое-то объяснение случившемуся, спецназовцы оторвали борт машины и отпрянули.

По всему кузову навалом были разбросаны около двадцати обезглавленных мужских трупов. Позже выяснилось, что таким образом свела счеты одна банда с другой. Отрезанные головы своих врагов бандиты бросили в кузов машины и подожгли ее. Женщин, на удивление, не тронули. Видимо, решили — не слишком ценный груз. Идти самостоятельно пешком женщины побоялись. И на это были причины…

Олег Ермаков. «Зимой в Афганистане» (рассказы)

Всю ночь штабные скрипели перьями. Всю ночь возле штаба толпились солдаты, отслужившие свой срок. Увольнение задержали на три месяца. Все это время солдаты, отслужившие свой срок, считали, что они живут чужой жизнью; они ходили в рейды и иногда гибли. Вчера они вернулись из очередного рейда и не сразу поверили приказу явиться в штаб с военными билетами. Всю ночь штабные оформляли документы. Эта ночь была душной и безлунной, в небе стояли звездные светочи, блажили цикады, из степей тянуло полынью, от длинных, как вагоны, туалетов разило хлоркой, время от времени солдаты из боевого охранения полка разгоняли сон короткими трассирующими очередями, — эта последняя ночь была обычной, но тем, кто курил у штабного крыльца в ожидании своей очереди, она казалась сумасшедшей.

Наступило утро, и все уволенные в запас выстроились на плацу.

Ждали командира полка. Двери штаба отворялись, и на крыльцо выходил какой-нибудь офицер или посыльный, а командира все не было.

Но вот в сопровождении майоров и подполковников, плотных, загорелых и хмурых, по крыльцу спустился командир. На плацу стало тихо. Командир шел медленно, хромая на левую ногу и опираясь на свежевыструганную трость. Командир охромел на последней операции — спрыгнул неловко с бронетранспортера и растянул сухожилие, но об этой подробности почти никто не знал. Командир шаркал ногой, слегка морщась, и все почтительно глядели на его больную ногу и на его трость и думали, что он ранен.

Остановившись посредине плаца, командир взглянул на солдат.

Вот сейчас этот суровый человек скажет какие-то странные теплые слова, подумали все, и у сентиментальных уже запершило в горле.

Постояв, посмотрев, командир ткнул тростью в сторону длинного рыжего солдата, стоявшего напротив него.

— Сюда иди, — позвал командир.

Солдат в зауженной, ушитой, подправленной на свой вкус форме вышел из строя, топнул каблуками, приложил руку к обрезанному крошечному козырьку офицерской фуражки и доложил, кто он и из какого подразделения. Командир молча разглядывал его. Солдат переминался с ноги на ногу и виновато смотрел на белую деревянную трость.

— Ты кто? Балерина? — гадливо морщась, спросил командир.

Командир так и не успел сказать прощальную речь своим солдатам, — пока он отчитывал офицеров, не проследивших, что подчиненные делают с парадной формой, пока он кричал еще одному солдату: «А ты? Балерина?», пока он кричал всем солдатам: «Вы балерины или солдаты, мать вашу. », — из Кабула сообщили, что вертолеты вылетели, и посыльный прибежал на плац и доложил ему об этом. Командир помолчал и, махнув рукой, приказал подавать машины.

«Наверное, я под Богом ходил». Воспоминания одного афганца

Очень часто мы говорим, вспоминаем о ветеранах Великой Отечественной войны, тружениках тыла. Но среди нас живут люди или память о тех, кто прошел «ад» Афганистана. Война длилась 9 лет, 1 месяц 19 дней. А сколько родительских слез было пролито за все эти годы! И безмерно счастье тех матерей, которые дождались своих сыновей, и тех солдат, которые живыми и здоровыми смогли вернуться в родительский дом.

На фото Сергей Часовитин (слева) с боевыми товарищами (семейный архив)

Возможно, только с возрастом, когда сама стала матерью, начала более глубоко чувствовать то, что чувствовала моя мама, отправляя сына в армию и получая письма из самого страшного для всех в то время места – Афганистана. Это слово в нашей семье полтора года вызывало чувства страха, волнения, боли и надежды. Надежды на то, что мой родной брат Сергей Часовитин из деревни Жажелка Смолевичского района очень скоро переступит родной порог.

Призывался он в ряды Вооруженных сил из Гродненского военкомата в ноябре 1985 года. В то время был учащимся Гродненского техникума физической культуры и спорта. Из-за службы в армии учебу на два года пришлось прервать. В «учебку» он прибыл в город Теджен Туркменской ССР, где прослужил шесть месяцев. Прошло более двух десятков лет. И впервые за эти годы мой брат рассказал мне о том времени.

— Я когда-то читала, что солдаты, которые служили в Теджене, называли его «школой выживания» или «школой гладиаторов». Почему?

— Это из-за условий, которые там были, скорее всего. Нас там уже готовили специально к службе в Афганистане, мы это понимали, хотя от нас скрывали, и до самой отправки никто об этом не говорил. Из нас только процентов десять не попали в Афган. Не спрашивали, хотим мы или нет там служить, просто был приказ командования. Очень серьезная физическая подготовка была, на это практически все время уходило. Постоянные марш-броски по пустыне, с полным укомплектованием.

Переброска в Афганистан была весной 1986 года. Летели на вертолетах днем через Кабул, и первое, что увидели, – высокие горы. Из Кабула я попал в свой полк, в ремонтную мотострелковую роту в провинции Газни. Мне повезло, конечно. За полгода до того, как я прибыл туда, нашей роте от душманов очень сильно досталось, много погибло и ранило тогда парней.

Наш полк стоял в долине среди гор. С одной стороны кишлаки находились и поля заминированные, дополнительно охрана стояла. Самой пугающей в то время была неизвестность, никто не знал, с чем придется столкнуться. Для начала нужно было привыкнуть к абсолютно новой местности и климату.


Зимой снега не видели. Помню, что один раз снег выпал на 23 февраля, но в тот же день и растаял, хотя когда с гор дул ветер, то очень холодно было. Топили печки-буржуйки. Жили в палатках и спали на двухъярусных кроватях. Очень хорошо отложились в памяти сильные песчаные бури. От песка в те моменты спрятаться было невозможно нигде, наметало и на простыни даже. Однажды после такой бури я увидел над своей кроватью скорпиона. Зрелище неприятное, конечно, пришлось снимать его.

Было первое время страшно во время ночных ракетных обстрелов, потом привыкать начали. Снаряды попадали в столовую, в парк, где техника стояла, совсем рядом с палаточным городком. Правда, в Афганистане по сравнению с Тедженом нас кормили намного лучше. Привозили даже сладости: печенье, напитки, конфеты, шоколад, но были большие проблемы с хлебом.

Очень многие болели теми болезнями, которых мы раньше не знали. Возможно, что вместе с песком приносило разные инфекции, еда или вода плохая была, не могу сказать. Я должен был идти, как у нас говорили, «на войну», но попал на три месяца в госпиталь с брюшным тифом и гепатитом. Даже и не знал, что уже был болен.

— Служили ли с тобой земляки?

— В моей роте было еще два белоруса моего призыва. Из старших не было земляков. Были хорошие друзья из Украины, Грузии. Очень жаль, что нет с ними связи.

— Существовали ли у вас «традиции», как в обычной армии? Многие привозили домой дембельские альбомы. А было ли такое в Афганистане?

— Мы учили наизусть заранее подготовленные сказки и рассказывали «дедам» на ночь (смеется). Это было и до нас. И я не раз «убаюкивал» «деда». Но наш призыв к молодому пополнению относился уже по-другому. Дедовщины, можно сказать, не было. Альбомы делали редко, не до этого было, да и фотографий было мало. А вот традиционным был «дембельский дипломат» с подарками родным. Я тоже его собирал.


— Приказ об увольнении в запас — это очень важное событие в жизни военнослужащего любого призыва. Как ты встретил его?

— Если честно, то я до сих пор понять не могу, как меня отправили на дембель. Наверное, я под Богом ходил, не знаю. Стояла середина осени 1987 года. Мне оставалось служить чуть больше недели. Это было очень неожиданно, даже попрощаться ни с кем не успел. Из нашей роты я самый первый уволился.

Пришел человек из штаба и сказал, чтобы я собирал вещи, что скоро вертолет в Кабул и оттуда полечу в Союз. Сначала принял это за шутку и не поверил, а потом быстро чемодан собрал и вперед. Улетали ночью, так было безопасней, хотя все равно страшновато было. Я так ничего и не понял, ошибка это чья-то была или нет. Не смог даже адреса сослуживцев взять, не был готов к такому повороту абсолютно. Пытался найти друзей-однополчан через интернет, но ничего не вышло.

«Жив, здоров, служу в Афганистане…» — сообщал в письмах домой старший сержант Сергей Часовитин. И ни строчки о тяготах на чужой земле с непривычным климатом. Скупыми были послания не потому, что писать было не о чем. Он считал необходимым скрыть от родных правду о той войне. Да и нельзя было об этом писать. А дома ждала наша большая семья – мама, папа, два брата и две сестры, которые каждый день молились за него и с особым нетерпением ждали домой.

— Я была дома, когда Сергей вернулся, — вспоминала мама. – Когда увидела, что он домой зашел, думала, что земля из-под ног уйдет. Я и смеялась, и радовалась, но больше плакала, конечно, когда его обняла. Сколько прижимала сына к себе, столько текли слезы, и не верилось, что вижу его живым и здоровым. Я понимаю тех матерей, которые пережили такое, а еще больше тех, кто получил страшные вести. Я каждый день, когда шла на работу, мысленно просила Бога, чтобы вернул мне сына живым. Шла с работы с этими же мыслями. А ночи были еще тяжелее. Сколько молитв прочитала, уже не помню.

Очень боялась, когда видела идущего к нашему дому почтальона, что он вместо письма от Сергея принесет телеграмму или письмо от военного начальства. Меня все знакомые успокаивали и постоянно говорили: «Что же ты, Надя, столько плачешь, вернется твой сынок». А разве словами можно утешить? Я сочувствую всем мамам, кто не дождался своих деток, дай Бог им силы и здоровья.

Сегодня нет уже СССР, солдаты которого исполняли свой интернациональный долг. Но это часть их судьбы. И у всех, кто вернулся домой, на пленке памяти записан фильм, в котором нет никакой романтики и актеров. Один главный герой и единственный зритель — солдат срочной службы, составлявший ограниченный контингент советских войск в Афганистане (ОКСВА).

По материалам газеты «Край Смалявіцкі»

Фото из семейного архива Натальи Часовитиной

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector