0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Анатолий игнатьевич приставкин ночевала тучка золотая

Анатолий игнатьевич приставкин ночевала тучка золотая

Анатолий Игнатьевич Приставкин

Ночевала тучка золотая

Посвящаю эту повесть всем ее друзьям, кто принял как свое личное это бесприютное дитя литературы и не дал ее автору впасть в отчаяние

Это слово возникло само по себе, как рождается в поле ветер.

Возникло, прошелестело, пронеслось по ближним и дальним закоулкам детдома: «Кавказ! Кавказ!» Что за Кавказ? Откуда он взялся? Право, никто не мог бы толком объяснить.

Да и что за странная фантазия в грязненьком Подмосковье говорить о каком-то Кавказе, о котором лишь по школьным чтениям вслух (учебников-то не было!) известно детдомовской шантрапе, что он существует, верней, существовал в какие-то отдаленные непонятные времена, когда палил во врагов чернобородый, взбалмошный горец Хаджи-Мурат, когда предводитель мюридов имам Шамиль оборонялся в осажденной крепости, а русские солдаты Жилин и Костылин томились в глубокой яме.

Был еще Печорин, из лишних людей, тоже ездил по Кавказу.

Да вот еще папиросы! Один из Кузьмёнышей их углядел у раненого подполковника из санитарного поезда, застрявшего на станции в Томилине.

На фоне изломанных белоснежных гор скачет, скачет в черной бурке всадник на диком коне. Да нет, не скачет, а летит по воздуху. А под ним неровным, угловатым шрифтом название: «КАЗБЕК».

Усатый подполковник с перевязанной головой, молодой красавец, поглядывал на прехорошенькую медсестричку, выскочившую посмотреть станцию, и постукивал многозначительно ногтем по картонной крышечке папирос, не заметив, что рядом, открыв от изумления рот и затаив дыхание, воззрился на драгоценную коробочку маленький оборвыш Колька.

Искал корочку хлебную, оставшуюся от раненых, чтобы подобрать, а увидел: «КАЗБЕК»!

Ну, а при чем тут Кавказ? Слух о нем?

Вовсе ни при чем.

И непонятно, как родилось это остроконечное, сверкнувшее блестящей ледяной гранью словцо там, где ему невозможно было родиться: среди детдомовских будней, холодных, без дровинки, вечно голодных. Вся напряженная жизнь ребят складывалась вокруг мерзлой картофелинки, картофельных очистков и, как верха желания и мечты, корочки хлеба, чтобы просуществовать, чтобы выжить один только лишний военный день.

Самой заветной, да и несбыточной мечтой любого из них было хоть раз проникнуть в святая святых детдома: в ХЛЕБОРЕЗКУ, – вот так и выделим шрифтом, ибо это стояло перед глазами детей выше и недосягаемей, чем какой-то там КАЗБЕК!

А назначали туда, как Господь Бог назначал бы, скажем, в рай! Самых избранных, самых удачливых, а можно определить и так: счастливейших на земле!

В их число Кузьмёныши не входили.

И не было в мыслях, что доведется войти. Это был удел блатяг, тех из них, кто, сбежав от милиции, царствовал в этот период в детдоме, а то и во всем поселке.

Проникнуть в хлеборезку, но не как те, избранные, – хозяевами, а мышкой, на секундочку, мгновеньице, – вот о чем мечталось! Глазком чтобы наяву поглядеть на все превеликое богатство мира в виде нагроможденных на столе корявых буханок.

И – вдохнуть, не грудью, животом вдохнуть опьяняющий, дурманящий хлебный запах…

Ни о каких там крошечках, которые не могут не оставаться после сваленных, после хрупко трущихся шершавыми боками бухариков, не мечталось. Пусть их соберут, пусть насладятся избранные! Это по праву принадлежит им!

Но, как ни притирайся к обитым железом дверям хлеборезки, это не могло заменить той фантасмагорической картины, которая возникала в головах братьев Кузьминых, – запах через железо не проникал.

Проскочить же законным путем за эту дверь им и вовсе не светило. Это было из области отвлеченной фантастики, братья же были реалисты. Хотя конкретная мечта им не была чужда.

И вот до чего эта мечта зимой сорок четвертого года довела Кольку и Сашку: проникнуть в хлеборезку, в царство хлеба любым путем… Любым.

В эти особенно тоскливые месяцы, когда мерзлой картофелины добыть невозможно, не то что крошки хлеба, ходить мимо домика, мимо железных дверей не было сил. Ходить и знать, почти картинно представлять, как там, за серыми стенами, за грязненьким, но тоже зарешеченным окном ворожат избранные, с ножом и весами. И кромсают, и режут, и мнут отвалистый сыроватый хлебушек, ссыпая теплые солоноватые крошки горстью в рот, а жирные отломки приберегая пахану.

Слюна накипала во рту. Схватывало живот. В голове мутнело. Хотелось завыть, закричать и бить, бить в ту железную дверь, чтобы отперли, открыли, чтобы поняли, наконец: мы ведь тоже хотим! Пусть потом в карцер, куда угодно… Накажут, изобьют, убьют… Но пусть сперва покажут, хоть от дверей, как он, хлеб, грудой, горой, Казбеком возвышается на искромсанном ножами столе… Как он пахнет!

Вот тогда и жить снова станет возможным. Тогда вера будет. Раз хлебушко горой лежит, значит, мир существует… И можно терпеть, и молчать, и жить дальше.

От маленькой же паечки, даже с добавком, приколотым к ней щепкой, голод не убывал. Он становился сильней.

Однажды глупая учительница стала читать вслух отрывок из Толстого, а там стареющий Кутузов во время войны ест цыпленка, с неохотой ест, чуть ли не с отвращением разжевывая жесткое крылышко…

Ребятам такая сцена показалась уж очень фантастической! Напридумывают тоже! Крылышко не пошло! Да они бы тотчас за косточку обглоданную от того крылышка побежали бегом куда угодно! После такого громкого чтения вслух еще больше животы скрутило, и они навсегда потеряли веру в писателей: если у них цыпленка не жрут, значит, писатели сами зажрались!

С тех пор как прогнали главного детдомовского урку Сыча, много разных крупных и мелких блатяг прошло через Томилино, через детдом, свивая вдали от родимой милиции тут на зиму свою полумалину.

В неизменности оставалось одно: сильные пожирали все, оставляя слабым крохи, мечты о крохах, забирая мелкосню в надежные сети рабства.

За корочку попадали в рабство на месяц, на два.

Передняя корочка, та, что поджаристей, черней, толще, слаще, стоила двух месяцев, на буханке она была бы верхней, да ведь речь идет о пайке, крохотном кусочке, что глядится плашмя прозрачным листиком на столе; задняя – побледней, победней, потоньше – месяца рабства.

А кто не помнил, что Васька Сморчок, ровесник Кузьмёнышей, тоже лет одиннадцати, до приезда родственника-солдата как-то за заднюю корочку прислуживал полгода. Отдавал все съестное, а питался почками с деревьев, чтобы не загнуться совсем.

Кузьмёныши в тяжкие времена тоже продавались. Но продавались всегда вдвоем.

Если бы, конечно, сложить двух Кузьменышей в одного человека, то не было бы во всем Томилинском детдоме им равных по возрасту, да и, возможно, по силе.

Но знали Кузьмёныши и так свое преимущество.

В четыре руки тащить легче, чем в две; в четыре ноги удирать быстрей. А уж четыре глаза куда вострей видят, когда надо ухватить где что плохо лежит!

Пока два глаза заняты делом, другие два сторожат за обоих. Да успевают еще следить, чтобы у самого не тяпнули бы чего, одежду, матрац исподнизу, когда спишь да видишь свои картинки из жизни хлеборезки! Говорили же: чего, мол, хлеборезку раззявил, если у тебя у самого потянули!

А уж комбинаций всяких из двух Кузьмёнышей не счесть! Попался, скажем, кто-то из них на рынке, тащат в кутузку. Один из братьев ноет, вопит, на жалость бьет, а другой отвлекает. Глядишь, пока обернулись на второго, первый – шмыг, и нет его. И второй следом! Оба брата, как вьюны, верткие, скользкие, раз упустил, в руки обратно уже не возьмешь.

Глаза увидят, руки захапают, ноги унесут…

Но ведь где-то, в каком-то котелке все это должно заранее свариться… Без надежного плана: как, где и что стырить, – трудно прожить!

Две головы Кузьмёнышей варили по-разному.

Сашка, как человек миросозерцательный, спокойный, тихий, извлекал из себя идеи. Как, каким образом они возникали в нем, он и сам не знал.

Ночевала тучка золотая

Из детдома намечалось отправить на Кавказ двоих ребят постарше, но те тут же растворились в пространстве. А двойнята Кузьмины, по-детдомовскому Кузьменыши, наоборот, сказали, что поедут. Дело в том, что за неделю до этого рухнул сделанный ими подкоп под хлеборезку. Мечтали они раз в жизни досыта поесть, но не вышло. Осмотреть подкоп вызывали военных сапёров, те сказали, что без техники и подготовки невозможно такое метро прорыть, тем более детям. Но лучше было на всякий случай исчезнуть. Пропади пропадом это Подмосковье, разорённое войной!

Название станции — Кавказские Воды — было написано углём на фанерке, прибитой к телеграфному столбу. Здание вокзала сгорело во время недавних боев. За весь многочасовой путь от станции до станицы, где разместили беспризорников, не попалась ни подвода, ни машина, ни случайный путник. Пусто кругом.

Поля дозревают. Кто-то их вспахивал, засевал, кто-то пропалывал. Кто. Отчего так пустынно и глухо на этой красивой земле?

Кузьменыши сходили в гости к воспитательнице Регине Петровне — в дороге ещё познакомились, и она им очень понравилась. Потом двинулись в станицу. Люди-то, оказалось, в ней живут, но как-то скрытно: на улицу не выходят, на завалинке не сидят. Ночью огней в хатах не зажигают. А в интернате новость: директор, Петр Анисимович, договорился насчёт работы на консервном заводе. Регина Петровна и Кузьменышей туда записала, хотя вообще-то посылали только старших, пятые-седьмые классы.

Ещё Регина Петровна показала им найденные в подсобке папаху и старинный чеченский ремешок. Ремешок отдала и отправила Кузьменышей спать, а сама села шить им из папахи зимние шапки. И не заметила, как тихо откинулась створка окна и в нем показалось чёрное дуло.

Ночью был пожар. Утром Регину Петровну куда-то увезли. А Сашка показал Кольке многочисленные следы конских копыт и гильзу.

На консервный завод их стала возить весёлая шоферица Вера. На заводе хорошо. Работают переселенцы. Никто ничего не охраняет. Сразу набрали яблок, и груш, и слив, и помидоров. Тётя Зина даёт «блаженную» икру (баклажанную, но Сашка забыл название). А однажды призналась: «Мы так боимси. Чеченцы проклятые! Нас-то на Кавказ, а их — в сибирский рай повезли. Некоторые-то не схотели. Дык они в горах запрятались!»

Отношения с переселенцами стали очень натянутыми: вечно голодные колонисты крали с огородов картошку, потом колхозники поймали одного колониста на бахче. Петр Анисимович предложил провести для колхоза концерт самодеятельности. Последним номером Митёк показал фокусы. Вдруг совсем рядом зацокали копыта, раздались ржание лошади и гортанные выкрики. Потом грохнуло. Тишина. И крик с улицы: «Они машину взорвали! Там Вера наша! Дом горит!»

Наутро стало известно, что вернулась Регина Петровна. И предложила Кузьменышам вместе ехать на подсобное хозяйство.

Кузьменыши занялись делом. По очереди ходили к родничку. Гоняли стадо на луг. Мололи кукурузу. Потом приехал одноногий Демьян, и Регина Петровна упросила его подбросить Кузьменышей до колонии, продукты получить. На телеге они уснули, а в сумерках проснулись и не сразу поняли, где находятся. Демьян отчего-то сидел на земле, и лицо у него было бледное. «Ти-хо! — цыкнул. — Там ваша колония! Только там. это. пусто».

Братья прошли на территорию. Странный вид: двор завален барахлом. Людей нет. Окна выбиты. Двери сорваны с петель. И — тихо. Страшно.

Рванули к Демьяну. Шли через кукурузу, обходя просветы. Демьян шёл впереди, вдруг прыгнул куда-то в сторону и пропал. Сашка бросился за ним, только поясок сверкнул дарёный. Колька же присел, мучимый поносом. И тут сбоку, прямо над кукурузой, появилась лошадиная морда. Колька шмякнулся на землю. Приоткрыв глаз, увидел прямо у лица копыто. Вдруг лошадь отпрянула в сторону. Он бежал, потом упал в какую-то яму. И провалился в беспамятство.

Утро настало голубое и мирное. Колька отправился в деревню искать Сашку с Демьяном. Увидел: брат стоит в конце улицы, прислонясь к забору. Побежал прямо к нему. Но на ходу шаг Кольки сам собой стал замедляться: что-то странно стоял Сашка. Подошёл вплотную и замер.

Сашка не стоял, он висел, нацепленный под мышками на острия забора, а из живота у него выпирал пучок жёлтой кукурузы. Ещё один початок был засунут в рот. Ниже живота по штанишкам свисала чёрная, в сгустках крови Сашкина требуха. Позже обнаружилось, что ремешка серебряного на нем нет.

Через несколько часов Колька притащил тележку, отвёз тело брата на станцию и отправил с составом: Сашка очень хотел к горам поехать.

Много позже на Кольку набрёл солдатик, свернувший с дороги. Колька спал в обнимку с другим мальчишкой, по виду чеченцем. Только Колька и Алхузур знали, как скитались они между горами, где чеченцы могли убить русского парнишку, и долиной, где опасность угрожала уже чеченцу. Как спасали друг друга от смерти.

Дети не позволяли себя разлучать и назывались братьями. Сашей и Колей Кузьмиными.

Из детской клиники города Грозного ребят перевели в детприёмник. Там держали беспризорных перед тем, как отправить в разные колонии и детдома.

Анатолий Приставкин — Ночевала тучка золотая

Анатолий Приставкин — Ночевала тучка золотая краткое содержание

Ночевала тучка золотая читать онлайн бесплатно

Ночевала тучка золотая

Посвящаю эту повесть всем ее друзьям, кто принял как свое личное это беспризорное дитя литературы и не дал ее автору впасть в отчаяние.

Это слово возникло само по себе, как рождается в поле ветер. Возникло, прошелестело, пронеслось по ближним и дальним закоулкам детдома: «Кавказ! Кавказ!» Что за Кавказ? Откуда он взялся? Право, никто не мог бы толком объяснить.

Да и что за странная фантазия в грязненьком Подмосковье говорить о каком-то Кавказе, о котором лишь по школьным чтениям вслух (учебников-то не было!) известно детдомовской шантрапе, что он существует, верней, существовал в какие-то отдаленные непонятные времена, когда палил во врагов чернобородый, взбалмошный горец Хаджи Мурат, когда предводитель мюридов имам Шамиль оборонялся в осажденной крепости, а русские солдаты Жилин и Костылин томились в глубокой яме.

Был еще Печорин, из лишних людей, тоже ездил по Кавказу.

Да вот еще папиросы! Один из Кузьменышей их углядел у раненого подполковника из санитарного поезда, застрявшего на станции в Томилине.

На фоне изломанных белоснежных гор скачет, скачет в черной бурке всадник на диком коне. Да нет, не скачет, а летит по воздуху. А под ним неровным, угловатым шрифтом название: «КАЗБЕК».

Усатый подполковник с перевязанной головой, молодой красавец, поглядывал на прехорошенькую медсестричку, выскочившую посмотреть станцию, и постукивал многозначительно ногтем по картонной крышечке папирос, не заметив, что рядом, открыв от изумления рот и затаив дыхание, воззрился на драгоценную коробочку маленький оборвыш Колька.

Искал корочку хлебную, от раненых, чтобы подобрать, а увидел: «КАЗБЕК»!

Ну, а при чем тут Кавказ? Слух о нем?

Вовсе ни при чем.

И непонятно, как родилось это остроконечное, сверкнувшее блестящей ледяной гранью словцо там, где ему невозможно родиться: среди детдомовских будней, холодных, без дровинки, вечно голодных. Вся напряженная жизнь ребят складывалась вокруг мерзлой картофелинки, картофельных очистков и, как верха желания и мечты, — корочки хлеба, чтобы просуществовать, чтобы выжить один только лишний военный день.

Самой заветной, да и несбыточной мечтой любого из них было хоть раз проникнуть в святая святых детдома: в ХЛЕБОРЕЗКУ, — вот так и выделим шрифтом, ибо это стояло перед глазами детей выше и недосягаемей, чем какой-то там КАЗБЕК!

А назначали туда, как господь бог назначал бы, скажем, в рай! Самых избранных, самых удачливых, а можно определить и так: счастливейших на земле!

В их число Кузьменыши не входили.

И не было в мыслях, что доведется войти. Это был удел блатяг, тех из них, кто, сбежав от милиции, царствовал в этот период в детдоме, а то и во всем поселке.

Проникнуть в хлеборезку, но не как те, избранные, — хозяевами, а мышкой, на секундочку, мгновеньице, вот о чем мечталось! Глазком, чтобы наяву поглядеть на все превеликое богатство мира, в виде нагроможденных на столе корявых буханок.

И — вдохнуть, не грудью, животом вдохнуть опьяняющий, дурманящий хлебный запах…

Ни о каких там крошечках, которые не могут не оставаться после сваленных, после хрупко трущихся шершавыми боками бухариков, не мечталось. Пусть их соберут, пусть насладятся избранные! Это по праву принадлежит им!

Но как ни притирайся к обитым железом дверям хлеборезки, это не могло заменить той фантасмагорической картины, которая возникала в головах братьев Кузьминых, — запах через железо не проникал.

Проскочить же законным путем за эту дверь им и вовсе не светило. Это было из области отвлеченной фантастики, братья же были реалисты. Хотя конкретная мечта им не была чужда.

И вот до чего эта мечта зимой сорок четвертого года довела Кольку и Сашку: проникнуть в хлеборезку, в царство хлеба любым путем… Любым.

В эти, особенно тоскливые, месяцы, когда мерзлой картофелины добыть невозможно, не то что крошки хлеба, ходить мимо домика, мимо железных дверей не было сил. Ходить и знать, почти картинно представлять, как там, за серыми стенами, за грязненьким, но тоже зарешеченным окном ворожат избранные, с ножом и весами. И кромсают, и режут, и мнут отвалистый сыроватый хлебушек, ссыпая теплые солоноватые крошки горстью в рот, а жирные отломки приберегая пахану.

Слюна накипала во рту. Схватывало живот. В голове мутнело. Хотелось завыть, закричать и бить, бить в ту железную дверь, чтобы отперли, открыли, чтобы поняли, наконец: мы ведь тоже хотим! Пусть потом в карцер, куда угодно… Накажут, изобьют, убьют… Но пусть сперва покажут, хоть от дверей, как он, хлеб, грудой, горой, Казбеком возвышается на искромсанном ножами столе… Как он пахнет!

Вот тогда и жить снова станет возможным. Тогда вера будет. Раз хлебушко горой лежит, значит, мир существует… И можно терпеть, и молчать, и жить дальше.

От маленькой же паечки, даже с добавком, приколотым к ней щепкой, голод не убывал. Он становился сильней.

Однажды глупая учительница стала читать вслух отрывок из Толстого, а там стареющий Кутузов во время войны ест цыпленка, с неохотой ест, чуть ли не с отвращением разжевывая жесткое крылышко…

Ребятам такая сцена показалась уж очень фантастической! Напридумывают тоже! Крылышко не пошло! Да они бы тотчас за косточку обглоданную от того крылышка побежали бегом куда угодно! После такого громкого чтения вслух еще больше животы скрутило, и они навсегда потеряли веру в писателей; если у них цыпленка не жрут, значит, писатели сами зажрались!

С тех пор как прогнали главного детдомовского урку Сыча, много разных крупных и мелких блатяг прошло через Томилино, через детдом, свивая вдали от родимой милиции тут на зиму свою полумалину.

В неизменности оставалось одно: сильные пожирали все, оставляя слабым крохи, мечты о крохах, забирая мелкосню в надежные сети рабства.

За корочку попадали в рабство на месяц, на два.

Передняя корочка, та, что поджаристей, черней, толще, слаще, — стоила двух месяцев, на буханке она была бы верхней, да ведь речь идет о пайке, крохотном кусочке, что глядится плашмя прозрачным листиком на столе; задняя — побледней, победней, потоньше — месяца рабства.

А кто не помнил, что Васька Сморчок, ровесник Кузьменышей, тоже лет одиннадцати, до приезда родственника-солдата как-то за заднюю корочку прислуживал полгода. Отдавал все съестное, а питался почками с деревьев, чтобы не загнуться совсем.

Кузьменыши в тяжкие времена тоже продавались. Но продавались всегда вдвоем.

Если бы, конечно, сложить двух Кузьменышей в одного человека, то не было бы во всем Томилинском детдоме им равных по возрасту, да и, возможно, по силе.

Ночевала тучка золотая

  • 4702
  • 3
  • 0

Скачать книгу в формате:

Аннотация

Книга рассказывает о глубоко трагичной судьбе двух ребят-детдомовцев, эвакуированных во время Великой Отечественной войны на Кавказ.

Отзывы

Популярные книги

  • 29631
  • 2
  • 0

Франц Кафка Превращение 1 Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаруж.

Превращение

  • 67978
  • 12
  • 17

Кто не рискует, тот не пьет шампанское, верно? Я, вот шампанское не люблю, да и к риску не склонна.

Прекрасная помощница для чудовища

  • 27967
  • 6
  • 5

Кейси Картер всегда следовала правилам… до нынешнего года, когда из-за совершенной ошибки она ста.

Покинутые (др. перевод) (ЛП)

  • 39749
  • 0
  • 4

Кассандра Клэр Город костей Орудия смерти — 1 Посвящается дедушке. Сравниться может время.

Город костей

  • 42684
  • 7
  • 7

Любовь творит чудеса, так полагала я, доверяя свои тайны Райану. Я надеялась, что мы сумеем поборо.

Власть любви

  • 51997
  • 5
  • 44

Гузель Яхина Зулейха открывает глаза Книга публикуется по соглашению с литературным агентством .

Зулейха открывает глаза

Дорогие читатели, есть книги интересные, а есть — очень интересные. К какому разряду отнести «Ночевала тучка золотая» Приставкин Анатолий Игнатьевич решать Вам! Место событий настолько детально и красочно описано, что у читающего невольно возникает эффект присутствия. Отличительной чертой следовало бы обозначить попытку выйти за рамки основной идеи и существенно расширить круг проблем и взаимоотношений. Центром произведения является личность героя, а главными элементами — события и обстоятельства его существования. Все образы и элементы столь филигранно вписаны в сюжет, что до последней страницы «видишь» происходящее своими глазами. Казалось бы, столь частые отвлеченные сцены, можно было бы исключить из текста, однако без них, остроумные замечания не были бы столь уместными и сатирическими. В заключении раскрываются все загадки, тайны и намеки, которые были умело расставлены на протяжении всей сюжетной линии. Очевидно-то, что актуальность не теряется с годами, и на такой доброй морали строится мир и в наши дни, и в былые времена, и в будущих эпохах и цивилизациях. Долго приходится ломать голову над главной загадкой, но при помощи подсказок, получается самостоятельно ее разгадать. Благодаря динамичному и увлекательному сюжету, книга держит читателя в напряжении от начала до конца. Приятно окунуться в «золотое время», где обитают счастливые люди со своими мелочными и пустяковыми, но кажущимися им огромными неурядицами. «Ночевала тучка золотая» Приставкин Анатолий Игнатьевич читать бесплатно онлайн можно неограниченное количество раз, здесь есть и философия, и история, и психология, и трагедия, и юмор…

  • Понравилось: 0
  • В библиотеках: 3
  • 4702
  • 3
  • 0

Новинки

  • 33
  • 0
  • 0

Тори и ее друзья вернулись домой, в Англию 1803 года, невредимыми, но их взгляды на мир изменились.

Темный путь (ЛП)

Тори и ее друзья вернулись домой, в Англию 1803 года, невредимыми, но их взгляды на мир изменились.

Анатолий Приставкин «Ночевала тучка золотая…»

Ночевала тучка золотая…

Повесть, 1987 год

Язык написания: русский

  • Жанры/поджанры: Реализм
  • Общие характеристики: Социальное | Психологическое
  • Место действия: Наш мир (Земля)( Россия/СССР/Русь )
  • Время действия: 20 век
  • Сюжетные ходы: Становление/взросление героя
  • Линейность сюжета: Линейный
  • Возраст читателя: Любой

Трагическая история о двух братьях-близнецах из подмосковного детского дома, которые были увезены в Чечню на освоение «свободных» земель. Только вот чеченцы, коренные жители, эти земли свободными вовсе не считают.

Награды и премии:

Т_ЕЛЕЦ, 25 июля 2019 г.

Из той части бурного перестроечного потока, что пришёлся на мою читательскую долю, из всех этих Солженициных, Владимовых и прочих детей Арбата зацепили, понравились и помнятся до сих пор лишь две книги: «Белые одежды» Дудинцева и «Ночевала тучка золотая» Дудинцева (ну ещё «Чонкин» — но это из другой оперы).А вместе с». тучкой. » вспоминается другая хорошая книга — «В ожидании козы» Евгения Дубровина: тоже про двух братьев (но не близнецов), то же военное лихолетье, голод, холод, выживай как сумеешь; и схожие эмоции при прочтении, когда в начале смеёшься до слёз, а в конце — . просто до слёз. Но Приставкин помощнее будет (не в обиду любимому мною Дубровину — он вообще в советской литературе числился сатириком).И вот перечитал. Эмоции были те же: в начале хохотал, посмеивался в середине, а в конце. К финалу я уже был готов. Но «. как тяжко думать и загадывать наперёд, особенно когда мы уже всё, всё знаем. »

Конечно, это надо читать юным. Детям надо знать, что война — это не только про подвиги, про героическую борьбу с врагами, и что гибнут не только солдаты. Любая война, любая вражда бьёт по невинным, по самым слабым. И по детям. И как страшно это бывает.

Не знаю точно, входит ли «. тучка. » в школьную программу, но она там нужна. Не уверен, нужен ли там Солженицын, а «. тучка. » нужна, необходима.

И ещё долго будет нужна.

strannik102, 19 августа 2016 г.

Сказать, что эта книга — потрясение, значит не сказать почти ничего. Занести эту книгу в категорию «открытие» — равносильно простому молчанию о ней. Не говорить об этой книге ничего — наверное равнозначно предательству.

Конечно все мы знаем историю непростых отношений между государством Российским и Кавказом. Со времён чтения Пушкина и Лермонтова мы внедряем в сознание слова Кавказ, Арагви, сакля, Хасбулат, вершины, горцы, бурка, кунак. А потом прибавляем в этот ряд Ермолова, Хаджи-Мурата, Шамиля. Но почти ничего не знаем (разве что те, кто специально интересовался этим вопросом) о насильственном поголовном переселении (если это можно назвать простым дорожным словом «переселение») некоторых кавказских (и не кавказских) народов в места отдалённые и труднодоступные. Слышали звон, да не знаем где он.

В повести «Ночевала тучка золотая» Анатолий Приставкин показывает нам только некоторые фрагменты, только небольшие и наверное незначительные, частные эпизоды этой операции. Не раскрывая ни масштабов её, ни сроков, не приводя никаких цифр и адресов. Но достаточно нескольких простых слов и фраз, чтобы их смысл сокрушил читателя. «Хи, хи, хи. », — просят детские голоса из стоящего на боковых путях эшелона зарешеченных теплушек. «Мой зымла! Он на мой зымла приходыт! Мой дом! Мой сад! А я стрылат за то… Я убыват…», — кричит чеченец, направляя заряженное ружьё на 11-летнего русского мальчишку. «Всех, всех их надо к стенке! Не добили мы их тогда, вот теперь хлебаем», — говорит подвыпивший бывший солдат НКВД.

И до сих пор сидят в каменном мешке Жилин и Костылин. И продолжают искать надгробные камни с могил своих пращуров чеченские мужчины. И по-прежнему висит, нацепленный подмышками на острия забора, одиннадцатилетний пацан, а из живота у него выпирает пучок желтой кукурузы с развевающимися на ветру метелками.

Есть ли конец всей этой более чем столетней истории непростых и зачастую кровавых отношений между народами и людьми? Или и нам всем нужно, как Кольке и Алхузуру, разрезать свои запястья и поменяться кровью, чтобы стать наконец кровными братьями.

Nikonorov, 26 января 2016 г.

Наряду с Рубеном Давидом Гонсалесом Гальего повествует о детдоме советских времен. Правда, Анатолий глаголит о временах войны, к тому же дислокация несколько иная – сначала Томилино, затем Кавказ.

Что могу сказать? Отличный язык, хорошо прописанные персонажи, входишь в роль, переживаешь. Но сам быт братьев-сирот описан несколько взрослее, чем то могло бы быть в реальной жизни. А может, и нет, может, такие дети именно так и видят жизнь, оттого и восприятие соответствующее.

Жестокая повесть. Очень жестокая. Неожиданный поворот событий к концу книги, я бы даже сказал — внезапный. Сама концовка тоже необычна и удручает. Тяжелый осадок остается.

Весьма интересный подход к написанию – чередование первого лица с третьим, причем, в первом случае имеет место быть вкрапление мемуарного характера. Вдвойне колоритнее это потому, что данная книга – автобиография. С себя писана.

Для полноты отзыва следовало бы аргументировать пошагово, посюжетно, чтобы рассказать, чем же в действительности цепляет эта книга. Но я не буду.

Печально, что автору довелось пережить подобное.

Илориан, 10 мая 2014 г.

Книга о дружбе. О той детской дружбе, которую не всем взрослым дано понять. О дружбе, что стоит выше гордыни, межнациональной ненависти и политических интриг. И если б это чувство не утрачивалось с годами, то как много войн и трагедий можно было избежать.

Хотя сам способ подачи сюжета не совсем удачен. Ровно половину книги почти ничего значительного не профсходит. Портрет Алхузура прорисован бледно, а Сашка с Колькой, как главные герои почти не отличаются друг от друга.

Хотя, возможно, персонажи в этой книге не главное. Это портрет эпохи, эпохи, когда страна ненавидела собственных граждан, но портрет страшный.

Читать онлайн «Ночевала тучка золотая» автора Приставкин Анатолий Игнатьевич — RuLit — Страница 1

Ночевала тучка золотая

Посвящаю эту повесть всем ее друзьям, кто принял как свое личное это беспризорное дитя литературы и не дал ее автору впасть в отчаяние.

Это слово возникло само по себе, как рождается в поле ветер. Возникло, прошелестело, пронеслось по ближним и дальним закоулкам детдома: «Кавказ! Кавказ!» Что за Кавказ? Откуда он взялся? Право, никто не мог бы толком объяснить.

Да и что за странная фантазия в грязненьком Подмосковье говорить о каком-то Кавказе, о котором лишь по школьным чтениям вслух (учебников-то не было!) известно детдомовской шантрапе, что он существует, верней, существовал в какие-то отдаленные непонятные времена, когда палил во врагов чернобородый, взбалмошный горец Хаджи Мурат, когда предводитель мюридов имам Шамиль оборонялся в осажденной крепости, а русские солдаты Жилин и Костылин томились в глубокой яме.

Был еще Печорин, из лишних людей, тоже ездил по Кавказу.

Да вот еще папиросы! Один из Кузьменышей их углядел у раненого подполковника из санитарного поезда, застрявшего на станции в Томилине.

На фоне изломанных белоснежных гор скачет, скачет в черной бурке всадник на диком коне. Да нет, не скачет, а летит по воздуху. А под ним неровным, угловатым шрифтом название: «КАЗБЕК».

Усатый подполковник с перевязанной головой, молодой красавец, поглядывал на прехорошенькую медсестричку, выскочившую посмотреть станцию, и постукивал многозначительно ногтем по картонной крышечке папирос, не заметив, что рядом, открыв от изумления рот и затаив дыхание, воззрился на драгоценную коробочку маленький оборвыш Колька.

Искал корочку хлебную, от раненых, чтобы подобрать, а увидел: «КАЗБЕК»!

Ну, а при чем тут Кавказ? Слух о нем?

Вовсе ни при чем.

И непонятно, как родилось это остроконечное, сверкнувшее блестящей ледяной гранью словцо там, где ему невозможно родиться: среди детдомовских будней, холодных, без дровинки, вечно голодных. Вся напряженная жизнь ребят складывалась вокруг мерзлой картофелинки, картофельных очистков и, как верха желания и мечты, — корочки хлеба, чтобы просуществовать, чтобы выжить один только лишний военный день.

Самой заветной, да и несбыточной мечтой любого из них было хоть раз проникнуть в святая святых детдома: в ХЛЕБОРЕЗКУ, — вот так и выделим шрифтом, ибо это стояло перед глазами детей выше и недосягаемей, чем какой-то там КАЗБЕК!

А назначали туда, как господь бог назначал бы, скажем, в рай! Самых избранных, самых удачливых, а можно определить и так: счастливейших на земле!

В их число Кузьменыши не входили.

И не было в мыслях, что доведется войти. Это был удел блатяг, тех из них, кто, сбежав от милиции, царствовал в этот период в детдоме, а то и во всем поселке.

Проникнуть в хлеборезку, но не как те, избранные, — хозяевами, а мышкой, на секундочку, мгновеньице, вот о чем мечталось! Глазком, чтобы наяву поглядеть на все превеликое богатство мира, в виде нагроможденных на столе корявых буханок.

И — вдохнуть, не грудью, животом вдохнуть опьяняющий, дурманящий хлебный запах…

Ни о каких там крошечках, которые не могут не оставаться после сваленных, после хрупко трущихся шершавыми боками бухариков, не мечталось. Пусть их соберут, пусть насладятся избранные! Это по праву принадлежит им!

Но как ни притирайся к обитым железом дверям хлеборезки, это не могло заменить той фантасмагорической картины, которая возникала в головах братьев Кузьминых, — запах через железо не проникал.

Проскочить же законным путем за эту дверь им и вовсе не светило. Это было из области отвлеченной фантастики, братья же были реалисты. Хотя конкретная мечта им не была чужда.

И вот до чего эта мечта зимой сорок четвертого года довела Кольку и Сашку: проникнуть в хлеборезку, в царство хлеба любым путем… Любым.

В эти, особенно тоскливые, месяцы, когда мерзлой картофелины добыть невозможно, не то что крошки хлеба, ходить мимо домика, мимо железных дверей не было сил. Ходить и знать, почти картинно представлять, как там, за серыми стенами, за грязненьким, но тоже зарешеченным окном ворожат избранные, с ножом и весами. И кромсают, и режут, и мнут отвалистый сыроватый хлебушек, ссыпая теплые солоноватые крошки горстью в рот, а жирные отломки приберегая пахану.

Слюна накипала во рту. Схватывало живот. В голове мутнело. Хотелось завыть, закричать и бить, бить в ту железную дверь, чтобы отперли, открыли, чтобы поняли, наконец: мы ведь тоже хотим! Пусть потом в карцер, куда угодно… Накажут, изобьют, убьют… Но пусть сперва покажут, хоть от дверей, как он, хлеб, грудой, горой, Казбеком возвышается на искромсанном ножами столе… Как он пахнет!

Вот тогда и жить снова станет возможным. Тогда вера будет. Раз хлебушко горой лежит, значит, мир существует… И можно терпеть, и молчать, и жить дальше.

От маленькой же паечки, даже с добавком, приколотым к ней щепкой, голод не убывал. Он становился сильней.

Однажды глупая учительница стала читать вслух отрывок из Толстого, а там стареющий Кутузов во время войны ест цыпленка, с неохотой ест, чуть ли не с отвращением разжевывая жесткое крылышко…

Ребятам такая сцена показалась уж очень фантастической! Напридумывают тоже! Крылышко не пошло! Да они бы тотчас за косточку обглоданную от того крылышка побежали бегом куда угодно! После такого громкого чтения вслух еще больше животы скрутило, и они навсегда потеряли веру в писателей; если у них цыпленка не жрут, значит, писатели сами зажрались!

С тех пор как прогнали главного детдомовского урку Сыча, много разных крупных и мелких блатяг прошло через Томилино, через детдом, свивая вдали от родимой милиции тут на зиму свою полумалину.

В неизменности оставалось одно: сильные пожирали все, оставляя слабым крохи, мечты о крохах, забирая мелкосню в надежные сети рабства.

За корочку попадали в рабство на месяц, на два.

Передняя корочка, та, что поджаристей, черней, толще, слаще, — стоила двух месяцев, на буханке она была бы верхней, да ведь речь идет о пайке, крохотном кусочке, что глядится плашмя прозрачным листиком на столе; задняя

— побледней, победней, потоньше — месяца рабства.

А кто не помнил, что Васька Сморчок, ровесник Кузьменышей, тоже лет одиннадцати, до приезда родственника-солдата как-то за заднюю корочку прислуживал полгода. Отдавал все съестное, а питался почками с деревьев, чтобы не загнуться совсем.

Кузьменыши в тяжкие времена тоже продавались. Но продавались всегда вдвоем.

Если бы, конечно, сложить двух Кузьменышей в одного человека, то не было бы во всем Томилинском детдоме им равных по возрасту, да и, возможно, по силе.

Но знали Кузьменыши и так свое преимущество.

В четыре руки тащить легче, чем в две; в четыре ноги удирать быстрей. А уж четыре глаза куда вострей видят, когда надо ухватить, где что плохо лежит!

Пока два глаза заняты делом, другие два сторожат за обоих. Да успевают еще следить, чтобы у самого не тяпнули бы чего, одежду, матрац исподнизу, когда спишь да видишь свои картинки из жизни хлеборезки! Говорили же: чего, мол, хлеборезку раззявил, если у тебя у самого потянули!

А уж комбинаций всяких из двух Кузьменышей не счесть! Попался, скажем, кто-то из них на рынке, тащат в кутузку. Один из братьев ноет, вопит, на жалость бьет, а другой отвлекает. Глядишь, пока обернулись на второго, первый — шмыг, и нет его. И второй следом! Оба брата как вьюны верткие, скользкие, раз упустил, в руки обратно уже не возьмешь.

Глаза увидят, руки захапают, ноги унесут…

Но ведь где-то, в каком-то котелке все это должно заранее свариться… Без надежного плана: как, где и что стырить, — трудно прожить!

Две головы Кузьменышей варили по-разному.

Сашка как человек миросозерцательный, спокойный, тихий извлекал из себя идеи. Как, каким образом они возникали в нем, он и сам не знал.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector
×
×