3 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Чай с бегемотом в воскресение мертвых

Чай с бегемотом в воскресение мертвых

13 мая. “На том конце провода Оля объяснила: “Она очнулась после температуры и захотела. Она так давно ничего не просила… Если успеешь, по почте”. Я улыбнулась — она вспомнила, и ужаснулась — «если успеешь»…

В тот год Пасха была ранняя, а зима затяжная. Снег все не сходил, дули холодные ветра, хлестал дождь. Его тяжелые, серые капли били в окно, и Оле казалось, что весны уже не будет никогда. По крайней мере в их с Сашей жизни.

Пятилетняя Саша умирала. Новое лекарство, последняя надежда на ремиссию, не помогло. Их выписали домой, в Омск. Отдохнуть — говорили врачи, а Оля понимала: доживать.

Из-за высокой температуры Саша почти не просыпалась. От слабости она даже ела с закрытыми глазами. У нее не было сил сопротивляться этой горькой неге болезни, которая размаривала ее тело температурой, будто жаром полуденного июльского солнца. Оля переодевала ее, меняла мокрые от пота майки, и Сашино тело поддавалось легко, как тряпичное.

Ночью Оля просыпалась и слушала Сашино дыхание — иногда оно было хриплым и тяжелым, а иногда бесшумным. Оля долго прислушивалась в темноте и не слышала ничего. Тогда она сначала заставляла себя успокоиться и не придумывать глупости, а затем вставала и подходила проверить — ведь в темноте было не видно вздымается ли еще дыханием Сашина грудь.

Однажды, когда температура в очередной раз спала, Саша приоткрыла глаза и позвала: «Мама!».

— Что, Санечка, что? Что ты хочешь, только скажи?

— Чай с бегемотом.

Это случилось в больнице. Я работала журналистом и однажды оказалась в онкологической клинике — нужно было взять интервью у мам детей, больных раком. Там мы и познакомились с Ольгой — мамой Саши. Ольга рассказала, что они приехали из Омска, уже очень давно в больнице и что «дела у Санечки не очень». Но вот теперь, скоро, они ждут новое лекарство.

— Оно должно помочь, — говорила Оля, и лицо ее при этом почему-то мрачнело

Саша во время разговора спала – едва заметный пушок пробивающихся светлых волос, прозрачные веки и идеально круглое, бледное личико.

Перед уходом я зашла попрощаться, а заодно обменяться с Ольгой телефонами – она просила прислать текст интервью. Саша уже проснулась. Она не испугалась и не застеснялась при виде меня – это больница, она привыкла к чужим. Она протянула мне книгу:

Это была «Алиса в стране чудес». На картинке вокруг стола расселись кролик, соня, человечек в высокой шляпе и Алиса, а на столе громоздились друг на друга чайники и чашки.

— Это чаепитие. Они пьют чай, видишь? — ответила я.

— Английский, наверное. Ну, с бергамотом, например.

И Саша вдруг рассмеялась. Так громко и необычно радостно, что Оля — она стояла в коридоре — подбежала к нам.

— С бегемотом? Мама, чай с бегемотом! Ха-ха.

Мы тоже засмеялись.

Прошло время, долгую зиму сменила поздняя весна, скоро Пасха… Я бегала по делам, когда раздался звонок.

— Какой бегемот?… Господи, для Саши?

На том конце провода Оля объяснила:

— Она очнулась после температуры и захотела. Она так давно ничего не просила… Если успеешь, по почте.

Я улыбнулась: «она вспомнила», и ужаснулась: «если успеешь».

— Я куплю, я поняла

Чай для Саши… Я ехала в центр, чтобы купить на развес самый лучший чай и вспоминала. Вот я маленькая, и мы стоим с мамой в церкви на службе. То есть мама стоит, а я то приседаю на корточки, то висну на ее руке — маюсь. Наконец, она шепчет мне: «Верую», и я оживаю в предвкушении. Вот сейчас диакон громко возгласит что-то, повернется к царским вратам спиной, а ко мне и ко всему народу лицом, вздохнет широко, поднимет одну руку, так и оставив ее на излете, а второй сдирижирует себе: «Веее ру ю…». И весь народ в церкви тоже вздохнет и вступит: «Во Е-ди-на-го Бо-га Отца».

Текст я знала, но с особенной радостью ждала последних слов: «Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века. Аминь».

Для себя я истолковывала эти слова примерно так:

Вот, сегодня воскресенье, выходной, праздник. Мама всегда говорит старушкам, выходя из храма «с праздником!», а если спросят с каким, отвечает: «с воскресным днем». И в этот праздник Церковь велит радоваться и веселиться. Как? Например пить душистый черный чай со сладостями — «чаю в воскресение мертвых».

Почему воскресение при этом именуется днем мертвых? Это меня не беспокоило. В Церкви всегда много говорят о мертвых, но в этом почему-то нет ничего страшного или плохого — о них говорят как о живых.

Я купила Саше чай. Настоящий, с бергамотом. Продавец зачерпнул скрученные листочки совочком из огромной банки, и по магазину разлился аромат. Саша будет довольна.

На Пасху весна, наконец, проснулась. Засияло солнце, и ветер стал мягким, будто насыщенным талой влагой. От Ольги долго не было вестей. Она позвонила только через месяц, я радостно крикнула «Алло» в трубку, а Оля заплакала.

В тот день Саша еще несколько раз спрашивала про чай, а потом, кажется, забыла. Ей стало хуже, температура снова поднялась. Через несколько суток она умерла.

— Почему я не напоила ее чаем? Хоть каким-нибудь. Почему? – Оля молчит в трубку, и снова повторяет: «Почему?».

— Я думаю, — говорю я, — что там, в вечной жизни Сашино желание исполнилось, сразу. Потому что оно последнее. Как не исполнить? И это был прекрасный чай. Темный и прозрачный. Такого цвета бывает вода из озера в сосновом лесу. И, конечно, горячий, с ароматом смолы и бергамота — смешного фрукта семейства цитрусовых.

— Да? — спрашивает Оля тихо и успокаивается.

— Да. «Чаю в воскресение мертвых». Так сказано.

Популярные группы

Чай с бегемотом в воскресение мертвых

“На том конце провода Оля объяснила: “Она очнулась после температуры и захотела. Она так давно ничего не просила… Если успеешь, по почте”. Я улыбнулась — она вспомнила, и ужаснулась — «если успеешь».

В тот год Пасха была ранняя, а зима затяжная. Снег все не сходил, дули холодные ветра, хлестал дождь. Его тяжелые, серые капли били в окно, и Оле казалось, что весны уже не будет никогда. По крайней мере в их с Сашей жизни.

Пятилетняя Саша умирала. Новое лекарство, последняя надежда на ремиссию, не помогло. Их выписали домой, в Омск. Отдохнуть — говорили врачи, а Оля понимала: доживать.

Из-за высокой температуры Саша почти не просыпалась. От слабости она даже ела с закрытыми глазами. У нее не было сил сопротивляться этой горькой неге болезни, которая размаривала ее тело температурой, будто жаром полуденного июльского солнца. Оля переодевала ее, меняла мокрые от пота майки, и Сашино тело поддавалось легко, как тряпичное.

Ночью Оля просыпалась и слушала Сашино дыхание — иногда оно было хриплым и тяжелым, а иногда бесшумным. Оля долго прислушивалась в темноте и не слышала ничего. Тогда она сначала заставляла себя успокоиться и не придумывать глупости, а затем вставала и подходила проверить — ведь в темноте было не видно вздымается ли еще дыханием Сашина грудь.

Однажды, когда температура в очередной раз спала, Саша приоткрыла глаза и позвала: «Мама!».

— Что, Санечка, что? Что ты хочешь, только скажи?

— Чай с бегемотом.

Это случилось в больнице. Я работала журналистом и однажды оказалась в онкологической клинике — нужно было взять интервью у мам детей, больных раком. Там мы и познакомились с Ольгой — мамой Саши. Ольга рассказала, что они приехали из Омска, уже очень давно в больнице и что «дела у Санечки не очень». Но вот теперь, скоро, они ждут новое лекарство.

— Оно должно помочь, — говорила Оля, и лицо ее при этом почему-то мрачнело

Саша во время разговора спала – едва заметный пушок пробивающихся светлых волос, прозрачные веки и идеально круглое, бледное личико.

Перед уходом я зашла попрощаться, а заодно обменяться с Ольгой телефонами – она просила прислать текст интервью. Саша уже проснулась. Она не испугалась и не застеснялась при виде меня – это больница, она привыкла к чужим. Она протянула мне книгу:

Это была «Алиса в стране чудес». На картинке вокруг стола расселись кролик, соня, человечек в высокой шляпе и Алиса, а на столе громоздились друг на друга чайники и чашки.

— Это чаепитие. Они пьют чай, видишь? — ответила я.

— Английский, наверное. Ну, с бергамотом, например.

И Саша вдруг рассмеялась. Так громко и необычно радостно, что Оля — она стояла в коридоре — подбежала к нам.

— С бегемотом? Мама, чай с бегемотом! Ха-ха.

Мы тоже засмеялись.

Прошло время, долгую зиму сменила поздняя весна, скоро Пасха… Я бегала по делам, когда раздался звонок.

— Какой бегемот?… Господи, для Саши?

На том конце провода Оля объяснила:

— Она очнулась после температуры и захотела. Она так давно ничего не просила… Если успеешь, по почте.

Я улыбнулась: «она вспомнила», и ужаснулась: «если успеешь».

— Я куплю, я поняла

Чай для Саши… Я ехала в центр, чтобы купить на развес самый лучший чай и вспоминала. Вот я маленькая, и мы стоим с мамой в церкви на службе. То есть мама стоит, а я то приседаю на корточки, то висну на ее руке — маюсь. Наконец, она шепчет мне: «Верую», и я оживаю в предвкушении. Вот сейчас диакон громко возгласит что-то, повернется к царским вратам спиной, а ко мне и ко всему народу лицом, вздохнет широко, поднимет одну руку, так и оставив ее на излете, а второй сдирижирует себе: «Веее ру ю…». И весь народ в церкви тоже вздохнет и вступит: «Во Е-ди-на-го Бо-га Отца».

Текст я знала, но с особенной радостью ждала последних слов: «Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века. Аминь».

Для себя я истолковывала эти слова примерно так:

Вот, сегодня воскресенье, выходной, праздник. Мама всегда говорит старушкам, выходя из храма «с праздником!», а если спросят с каким, отвечает: «с воскресным днем». И в этот праздник Церковь велит радоваться и веселиться. Как? Например пить душистый черный чай со сладостями — «чаю в воскресение мертвых».

Почему воскресение при этом именуется днем мертвых? Это меня не беспокоило. В Церкви всегда много говорят о мертвых, но в этом почему-то нет ничего страшного или плохого — о них говорят как о живых.

Я купила Саше чай. Настоящий, с бергамотом. Продавец зачерпнул скрученные листочки совочком из огромной банки, и по магазину разлился аромат. Саша будет довольна.

На Пасху весна, наконец, проснулась. Засияло солнце, и ветер стал мягким, будто насыщенным талой влагой. От Ольги долго не было вестей. Она позвонила только через месяц, я радостно крикнула «Алло» в трубку, а

В тот день Саша еще несколько раз спрашивала про чай, а потом, кажется, забыла. Ей стало хуже, температура снова поднялась. Через несколько суток она умерла.

— Почему я не напоила ее чаем? Хоть каким-нибудь. Почему? – Оля молчит в трубку, и снова повторяет: «Почему?».

— Я думаю, — говорю я, — что там, в вечной жизни Сашино желание исполнилось, сразу. Потому что оно последнее. Как не исполнить? И это был прекрасный чай. Темный и прозрачный. Такого цвета бывает вода из озера в сосновом лесу. И, конечно, горячий, с ароматом смолы и бергамота — смешного фрукта семейства цитрусовых.

— Да? — спрашивает Оля тихо и успокаивается.

— Да. «Чаю в воскресение мертвых». Так сказано.

Чай с бегемотом в воскресение мертвых

В тот год Пасха была ранняя, а зима затяжная. Снег все не сходил, дули холодные ветра, хлестал дождь. Его тяжелые, серые капли били в окно, и Оле казалось, что весны уже не будет никогда. По крайней мере в их с Сашей жизни.

Пятилетняя Саша умирала. Новое лекарство, последняя надежда на ремиссию, не помогло. Их выписали домой, в Омск. Отдохнуть — говорили врачи, а Оля понимала: доживать.

Из-за высокой температуры Саша почти не просыпалась. От слабости она даже ела с закрытыми глазами. У нее не было сил сопротивляться этой горькой неге болезни, которая размаривала ее тело температурой, будто жаром полуденного июльского солнца. Оля переодевала ее, меняла мокрые от пота майки, и Сашино тело поддавалось легко, как тряпичное.

Ночью Оля просыпалась и слушала Сашино дыхание — иногда оно было хриплым и тяжелым, а иногда бесшумным. Оля долго прислушивалась в темноте и не слышала ничего. Тогда она сначала заставляла себя успокоиться и не придумывать глупости, а затем вставала и подходила проверить — ведь в темноте было не видно вздымается ли еще дыханием Сашина грудь.

Однажды, когда температура в очередной раз спала, Саша приоткрыла глаза и позвала: «Мама!».

— Что, Санечка, что? Что ты хочешь, только скажи?

— Чай с бегемотом.

Это случилось в больнице. Я работала журналистом и однажды оказалась в онкологической клинике — нужно было взять интервью у мам детей, больных раком. Там мы и познакомились с Ольгой — мамой Саши. Ольга рассказала, что они приехали из Омска, уже очень давно в больнице и что «дела у Санечки не очень». Но вот теперь, скоро, они ждут новое лекарство.

— Оно должно помочь, — говорила Оля, и лицо ее при этом почему-то мрачнело

Саша во время разговора спала — едва заметный пушок пробивающихся светлых волос, прозрачные веки и идеально круглое, бледное личико.

Перед уходом я зашла попрощаться, а заодно обменяться с Ольгой телефонами – она просила прислать текст интервью. Саша уже проснулась. Она не испугалась и не застеснялась при виде меня – это больница, она привыкла к чужим. Она протянула мне книгу:

Это была «Алиса в стране чудес». На картинке вокруг стола расселись кролик, соня, человечек в высокой шляпе и Алиса, а на столе громоздились друг на друга чайники и чашки.

— Это чаепитие. Они пьют чай, видишь? — ответила я.

— Английский, наверное. Ну, с бергамотом, например.

И Саша вдруг рассмеялась. Так громко и необычно радостно, что Оля — она стояла в коридоре — подбежала к нам.

— С бегемотом? Мама, чай с бегемотом! Ха-ха.

Мы тоже засмеялись.

Прошло время, долгую зиму сменила поздняя весна, скоро Пасха… Я бегала по делам, когда раздался звонок.

— Какой бегемот?… Господи, для Саши?

На том конце провода Оля объяснила:

— Она очнулась после температуры и захотела. Она так давно ничего не просила… Если успеешь, по почте.

Я улыбнулась: «она вспомнила», и ужаснулась: «если успеешь».

— Я куплю, я поняла

Чай для Саши… Я ехала в центр, чтобы купить на развес самый лучший чай и вспоминала. Вот я маленькая, и мы стоим с мамой в церкви на службе. То есть мама стоит, а я то приседаю на корточки, то висну на ее руке — маюсь. Наконец, она шепчет мне: «Верую», и я оживаю в предвкушении. Вот сейчас диакон громко возгласит что-то, повернется к царским вратам спиной, а ко мне и ко всему народу лицом, вздохнет широко, поднимет одну руку, так и оставив ее на излете, а второй сдирижирует себе: «Веее ру ю…». И весь народ в церкви тоже вздохнет и вступит: «Во Е-ди-на-го Бо-га Отца».

Текст я знала, но с особенной радостью ждала последних слов: «Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века. Аминь».

Для себя я истолковывала эти слова примерно так:

Вот, сегодня воскресенье, выходной, праздник. Мама всегда говорит старушкам, выходя из храма «с праздником!», а если спросят с каким, отвечает: «с воскресным днем». И в этот праздник Церковь велит радоваться и веселиться. Как? Например пить душистый черный чай со сладостями — «чаю в воскресение мертвых».

Почему воскресение при этом именуется днем мертвых? Это меня не беспокоило. В Церкви всегда много говорят о мертвых, но в этом почему-то нет ничего страшного или плохого — о них говорят как о живых.

Я купила Саше чай. Настоящий, с бергамотом. Продавец зачерпнул скрученные листочки совочком из огромной банки, и по магазину разлился аромат. Саша будет довольна.

На Пасху весна, наконец, проснулась. Засияло солнце, и ветер стал мягким, будто насыщенным талой влагой. От Ольги долго не было вестей. Она позвонила только через месяц, я радостно крикнула «Алло» в трубку, а Оля заплакала.

В тот день Саша еще несколько раз спрашивала про чай, а потом, кажется, забыла. Ей стало хуже, температура снова поднялась. Через несколько суток она умерла.

— Почему я не напоила ее чаем? Хоть каким-нибудь. Почему? – Оля молчит в трубку, и снова повторяет: «Почему?».

— Я думаю, — говорю я, — что там, в вечной жизни Сашино желание исполнилось, сразу. Потому что оно последнее. Как не исполнить? И это был прекрасный чай. Темный и прозрачный. Такого цвета бывает вода из озера в сосновом лесу. И, конечно, горячий, с ароматом смолы и бергамота — смешного фрукта семейства цитрусовых.

— Да? — спрашивает Оля тихо и успокаивается.

— Да. «Чаю в воскресение мертвых». Так сказано.

Чаю воскресения мертвых

Смерть – это факт, не подлежащий сомнению, и каждый из нас знает, что рано или поздно она придет и к нему. Тем не менее для большинства людей этот факт остается совершенно нежелательным и категорически отвергается.

И это происходит потому, что человек в течение своей земной жизни не вкусил чаяния загробной жизни и его воззрения не основаны на краеугольном камне надежды “во Христе”. Потомок Адама застигнут смертью врасплох, поскольку, несомненно, был создан для вечной жизни. И когда он видит бездыханное тело своего любимого, в саван заворачивается и его надежда.

Современный человек обладает особенной преданностью тем явлениям, которые можно доказать научно, назвать неоспоримыми и принять как данность. Поэтому он утратил интерес к своему посмертному будущему, убил в себе надежду на воскресение и бессмертие.

Происходит, как говорит святой Иоанн Златоуст, следующий парадокс: сеятель сеет свое богатство во влажной почве, хорошо вспахивает ее, обильно засеивает хорошими семенами и надеждой. Он не печалится из-за гниения и скорого исчезновения семян, не лишаясь надежды на появление новых ростков и плодов. Когда же человек должен положить в свежевскопанную почву своего бездыханного ближнего, он не обладает этой внушающей надежду уверенностью сеятеля. Невозможность видеть любимое лицо воспринимается им как окончательная потеря. Жизнь его будто разделяется надвое. Так происходит потому, что человек не имеет в своем сердце мечты о “вечной весне” и радости от ожидания этого желанного, неугасающего дня. Человек “нынешнего века” стал настолько “земным”, что привык ограничивать все лишь естественными законами.

И эта драма человечества принимает порой самые неожиданные формы, берет начало в роковом дне грехопадения первого человека. Богосозданный человек в своем непослушании потерял связь с “Источником Жизни”, утратил свою богоподобную красоту и окончательно ощутил запах смерти.

Святое Писание открывает нам “лукавую утробу” и “изобретателя” смерти и тления – диавола. Люди, однако, проявляют недоверие и проявляют себя как “несмысленные и медлительные сердцем” (Лк. 24:25). Они не могут бездоказательно принять Воскресение Христа, и, таким образом, слова ангела: “Он воскрес, Его нет здесь” (Мк. 16:6), – не убеждают их и не подтверждают их личного воскресения.

Недоверие современного человека касается, прежде всего, воскресения мертвых тел. И все потому, что люди не замечают того факта, что смерть, эта “налагаемая епитимия”, имела могущество и разрушительную силу лишь до зари “одной из суббот”, когда женщины нашли гроб Христа пустым (Мк. 16:2). Ибо Воскресший Христос победил смерть и вновь отверз нам двери рая. И этим утром узник Адам с легкостью перешел на другой берег, ступая на Крест, “мост Жизни”, и следуя за Воскресшим Богом-Словом.

Страсти и Воскресение Христа – это взаимосвязанные и взаимодополняющие события, в которых достигают вершины мироспасительные деяния Его земного пришествия. Как Воскресение Христа является следствием Его крестной смерти, так и переход человека из земной жизни в вечность – это не исчезновение, но преодоление земного тления и “облечение в нетленность”.

Воскресение мертвых – основополагающая истина нашей веры. Без убежденности в нашем воскресении наша вера, как говорит апостол Павел, не имеет никакого смысла и становится тщетной (Кор. 15:17). Он пишет: “Ибо, если мертвые не воскресают, то и Христос не воскрес; А если Христос не воскрес, то вера ваша тщетна: вы еще во грехах ваших; Поэтому и умершие во Христе погибли. И если мы в этой только жизни надеемся на Христа, то мы несчастнее всех человеков. Но Христос воскрес из мертвых, первенец из умерших. Ибо как смерть чрез человека, так чрез человека и воскресение мертвых. Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут, Каждый в своем порядке: первенец Христос, потом Христовы, в пришествие Его” (1 Кор.15:16-23).

Таким образом, смерть была окончательно побеждена, и воскресение мертвых стало реальностью. Поэтому наши святые отцы говорят об убежденной вере в “весну”, сменяющую “зимнее тление”, гниение, разложение, которые несет наша физическая смерть.

Значит, мы обязательно продолжим свою жизнь в теле, но уже “в ином образе” (Мк. 16:12), воскреснем, и никто из нас более не подчинится закону тления и разрушения. В этом контексте весьма характерен диалог Бога с пророком Иеремией: “Встань и сойди в дом горшечника, и там Я возвещу тебе слова Мои. И сошел я в дом горшечника, и вот, он работал свою работу на кружале. И сосуд, который горшечник делал из глины, развалился в руке его; и он снова сделал из него другой сосуд, какой горшечнику вздумалось сделать. И было слово Господне ко мне: не могу ли Я поступить с вами, дом Израилев, подобно горшечнику сему? говорит Господь. Вот, что глина в руке горшечника, то вы в Моей руке, дом Израилев” (Иер.18:2-6).

Важно то, что “Горшечник” – это наш Превеченый, Всеблагой, Всесильный Отец. Поэтому наша вера в Него и надежда на Него – это уже в нашей земной жизни предвкушение вечности и превосходящего время Царства Божьего.

Итак, воскресение мертвых, так или иначе, осуществится. Труба ангела обязательно вострубит (Откр. 11:15-18). Воскресение мертвых обязательно произойдет. Однако для нас имеет значение работа в течение земной жизни над освящением тела и души, дабы воскресение не стало для нас “мукой вечною”, но “жизнью вечною” (Мф. 25:46).

В этой подготовке нам особенно поможет память о смерти, трезвение и постоянная готовность к предстоящему уходу “от земного к небесному”. Поскольку непрестанная память о смерти оживотворяет душу, продлевает человеческое существование, ставя его на бесконечный путь “от славы в славу” (2 Кор. 3:18). Наша память о смерти включается и в ожидание всего творения, “стенающего” вместе с потомком Адама и “мучающегося доныне” (Рим. 8:22), однако не перестающего наполняться надеждой, ждать освобождения и вечной жизни.

Таинственный образ “другого берега”, нашего вечного отечества, укрепляет нас на пути к освящению и стремлению подготовиться, насколько это возможно, к нашему великому часу, к откровенной встрече с Господом.

Кроме того, ожидание переселения в истинное небесное отечество побуждает нас установить более тесные отношения с небесными жителями – святыми Ангелами и уже прославленными нашими братьями, жившими во Христе и ушедшими с надеждой на вечную жизнь. Поскольку и Ангелы, и “от века скончавшиеся отцы и братья наши” видят наши борения и с любовью помогают нам своими святыми молитвами к Дарителю и Подателю жизни.

Память о смерти, исполнение заповедей, связь с ангельским миром и скончавшимися братьями ведут к постепенному ослабеванию нашего “эго”, помогают отречься от собственных желаний и всецело предать свое бытие и жизнь воле Бога. И, в конце концов, они укрепляют нас в принятии смерти наших любимых, одновременно побуждая серьезно озаботиться нашим собственным уходом и подготовкой к нему.

Когда наш жизненный компас повернется в этом направлении, понятие смерти потеряет свою устрашающую суть и превратится в “видение незримого”, направленность нашей жизни в Божественную вечность и, наконец, в ожидание этого особенного часа, который перенесет нас на “великий праздник” нашего бытия.

Все эти условия придают жизни новый смысл, и человек торопится довести до конца свое покаяние и сделать себя вместилищем мира “новозаветной жизни”. Ведь, как каждый из нас понимает, в этот час все станет явным, откроются все труды человека, каждая нить, вплетенная за время земного существования в полотно жизни “по образу” Божьему.

Для истинных чад Богочеловека Христа смерть – это великий праздник, готовясь к которому, человек борется и трудится всю свою жизнь. Борьба за подготовку этого праздника укрепляет дух покаяния, трезвения и готовности мудрых дев из известной притчи, заставляет человека славословить и благодарить даже в час скорби и многочисленных искушений жизни. Так, верующий вкушает грядущее Царство Божье, радуется своей “во Христе” вечности, признает, что “настанет время, и настало уже” (Ин. 4:23). Кроме того, такое жизненное устремление превращает нынешний век в прочный мост, по которому христианин безбоязненно перейдет в вечный сад чад Божьих, “пришедших от великой скорби” (Откр.7:14).

Незаходящий свет вечности покажет изображение нашей жизни, на котором просияет труд и работа, проделанная каждым из нас в стремлении сохранить чистую веру, любовь к Богу и ближнему, проявится степень нашего терпения. Тогда и станет ясно, кто из нас работал, как “благоразумный домоправитель” (Лк.12:42), на ниве “образа Божьего”, который каждому из нас был дарован Всеблагим Отцом и Содетелем вместе с жизнью и возможностью сделаться вечными “чадами Божьими” (Ин.1:12).

Итак, все мерится лишь перспективой загробного существования. Однако в духовной жизни сладость плодов нашей борьбы становится ощутимой, когда ей предшествует принятие своего личного креста и отречение от собственной воли. Таким же образом, и блаженство вечности и бессмертия делаются по-настоящему очевидными, когда мы сдадим последнюю крепость нашего “эго”, когда мы “о всех и за вся” предадим наше тело и душу в руки Бога, как последнее благодарственное приношение Тому, Кто даровал нам жизнь и свободу, как драгоценные и непреложные дары (Рим. 11:29).

Если с такими переживаниями живет и идет по своему пути верующий, тогда он сумеет миновать жестокость и безысходность жизни, не пытаясь их избежать, но поклоняясь своему кресту и прикасаясь ко всем горестям жизни, как “к краю одежды Его” (Мф. 9:20).

Так верующий вкушает “великий небесный праздник”, не только перенося каждую скорбь и трудность жизни с терпением и стойкостью, но и, более того, торопясь достигнуть своей вечной родины (Игнатий Богоносец).

Иными словами, телесная смерть, является не концом, а началом. Это рождение в новую жизнь, жизнь, которую даровал нам Христос своим Крестом и святым Воскресением.

После Воскресения Христа верующий не сожалеет более о тех, кто уже покинул этот мир, и не мучается вопросом, что случится после его собственного ухода. Он лишь живет и освящается ради “Пострадавшего и Воскресшего Господа”, радостно воспевая “на всяком времени”.

Монастырь Святого Иоанна Предтечи, Афины, Кареа

Перевод с новогреческого: редакция интернет-издания “Пемптусия”.

Чаю воскресения мертвых

Страницы

Истинным украшением нашего прихода были несколько стариков — прихожан. Ходили они на службу регулярно, по воскресным дням и праздникам. Цену себе знали: мол нас таких мало. Все старички были опрятные и статные: грудь колесом, борода лопатой. Настоящая порода русских мужиков, не добитая революциями, коллективизацией и войнами. Своей степенностью, важным внешним видом и благопристойностью поведения они, как бы, бросали вызов расхристанной современности, порождая ностальгические чувства о потерянном великом прошлом.

Но был среди этой группы один старичок, резко выделявшийся среди остальных своим неказистым видом. Он был как опенок среди боровиков и подосиновиков. Худенький, маленький, с кривыми ножками, да и сам весь какой-то кривой. В лице его было что-то нерусское. Личико маленькое, сморщенное, с узкими глазами, как две щелки. Бороденка жиденькая, словно ее выщипали. Голос какой-то хрипловато-писклявый. Ну, словом, живая карикатура на своих собратьев-прихожан. Но, несмотря на этот, прямо скажем, непрезентабельный внешний вид, среди прихожан и духовенства он пользовался неизменным уважением и любовью. И то, и другое он заслужил своей бескорыстной добротой и постоянной готовностью помочь ближним, всем чем только мог. При этом помогал он всем без различия: и настоятелю, и безродной старушке. Любая работа была ему по плечу. Про таких говорят: мастер на все руки. Он и плотничал, и сапожничал, и кирпич клал, и в электрике разбирался . Трудиться мог с утра и до вечера, казалось, не уставая, а ведь ему было уже за семьдесят. Во время службы он неизменно стоял в правом Никольском приделе и истово молился, старательно клал земные поклоны. Звали его Николаем Ивановичем Луговым.

Как-то раз и мне пришлось пригласить Николая Ивановича к себе домой на помощь, чтобы посмотреть нашу печь, которая ни с того ни с сего начала дымить. Он походил вокруг нее, постучал, послушал, как врач больного, затем вынул один кирпич и залез туда рукой, которая сразу оказалась по локоть в саже. Потом сердито сказал:

— Кто такие печи кладет, руки бы тому поотшибать.

— Не знаю, — говорю я, — мы покупали дом вместе с печкой.

Николай Иванович улыбнулся:

— А вам, Ляксей Палыч, этого знать не надо. Вы мастер по церковному пению. Когда вы хором церковным управляете, любо-дорого послушать.

— Спасибо за высокую оценку моего скромного труда, — сказал я, польщенный похвалой.

— Это вам спасибо, Ляксей Палыч, за ваше умилительное пение. Когда ваш хор поет, от такого пения душа утешается и молитва делается легкая, словно птица небесная порхает под небесами у Бога. Говорю так вам потому, что есть с чем сравнивать. Давеча я ездил в наш областной центр и зашел в архиерейский собор службу послушать. Уж лучше бы я не заходил.

— А что такое? — заинтересовался я.

— Да пение у них какое-то странное. Как после «Отче Наш» врата Царские закрылись, тут хор ихний как взвоет, я аж вздрогнул.

— Это они, наверное, концерт запричастный запели, — догадался я.

— Вот, вот, Ляксей Палыч, именно концерт, а не молитва. Потому что, когда хор взвыл, тут у них какая-то баба заголосила, а потом мужик стал ей что-то подвывать. Не выдержал я такого концерта, да убег из храма. А у вас, Ляксей Палыч, все просто и понятно. А насчет печки я вам вот что скажу. Переделывать за другими — это работа неблагодарная. Предлагаю эту печь сломать, а другую сделать. День будем ломать, день печь класть.

Я от души посмеялся над рассказом об архиерейском хоре, и мы расстались с Николаем Ивановичем, договорившись встретиться завтра. В этот же день я съездил за глиной, песком и кирпичом. А на следующий день пришел Николай Иванович с двумя своими сыновьями. Я было хотел помогать им печь разбирать, но Николай Иванович решительно воспротивился:

— Работа эта пыльная и грязная, — сказал он мне, — не вам, регенту, свои белые ручки марать, вам ими на хоре махать.

— Я не машу, а регентую, — засмеялся я.

— А раз так, то тем более нельзя, — уверенно сказал он.

Пока его сыновья разбирали печь, Николай Иванович вышел во двор и взял щепотку глины. Размял ее меж своих корявых узловатых пальцев. Потом даже попробовал на язык, пожевал малость, а затем, выплюнув, сказал:

— Глина немного жирновата, ну, да ничего, мы в нее песочку поболее добавим и сойдет.

Подошел к кирпичу. Взял один, как бы взвешивая на ладони. Достал из кармана молоточек и ударил им по кирпичу. Тот развалился сразу на три части.

— Да, — разочарованно протянул Николай Иванович, — кирпич нонче дрянь. Раньше-то лучше делали. Ну, ничего, топку из старого кирпича, от твоей печки разобранной, соорудим.

На другой день Николай Иванович пришел один. Помолился на угол с образами. Затем перекрестил глину, песок и кирпич. Надел на себя фартук и, засучив рукава рубахи выше локтей, сказал:

— Господи, благослови сей труд, на пользу человекам и во славу имени Твоего святаго.

Тут я заметил на запястье его правой руки какую-то татуировку из нескольких цифр. Меня это заинтересовало, но спросить, что это означает, я постеснялся. Работа у него спорилась, я только успевал подавать ему кирпич и глину.

Подошло время обеда. Перед тем как сесть за стол, Николай Иванович долго плескался у умывальника, фыркая и звонко сморкаясь. Подавая ему полотенце, я попытался рассмотреть цифры внимательней. Николай Иванович, заметив мой взгляд, добродушно пояснил:

— Это, Ляксей Палыч, немцы в концлагере мне номер поставили.

— Вы были в концлагере? — удивился я.

— Где только я ни был. Везде, кажись, был и все испытал. А понял одно: с Богом человеку завсегда хорошо жить. Любые беды с Ним не страшны. Я вот чего думаю, Ляксей Палыч, уж коли с Богом можно жить в таком аду, как фашистский концлагерь, то как же с Ним в Раю-то хорошо!

При этих словах Николай Иванович зажмурил мечтательно глаза, как будто таким образом хотел узреть райское блаженство. Открыв глаза, уже печально добавил:

— Только людей жалко, тех, что без Бога живут. Разнесчастные они люди, их, Ляксей Палыч, завсегда жалеть надо.

— А вы мне расскажите, Николай Иванович, как в концлагерь попали.

— Чего же не рассказать? Расскажу.

После обеда Николай Иванович сказал:

— Ну, коли вам интересно знать о моих мытарствах, слушайте.

Как война началась, мне как раз девятнадцать годков исполнилось. Так что, почитай, на войну к самому ее началу поспел. Вот я смотрю, нонче войну по телевизору показывают. Там солдаты в кирзовых сапогах, да с автоматами. А я вам, Ляксей Палыч, прямо скажу: какие там сапоги? В обмотках мы воевали. Автоматов тех у нас и отродясь не было. Винтовка трехлинейка, а к ней штык-нож, вот основное вооружение пехоты. Да правду сказать, и винтовка-то не у каждого была. В первом бою, как пошел я в атаку, у нас в роте одна винтовка на троих. Это еще хорошо, в других частях, не знаю правду баяли, не знаю нет, на десять человек одну винтовку давали. Вот и бежим в атаку: один с винтовкой, а мы двое за ним, если его убьют, то винтовка переходит к следующему. Мы-то, конечно, тоже не с пустыми руками в атаку идем, из досок вырезали себе что-то наподобие винтовки и раскрашивали так, что издалека можно было за настоящую принять. В первом же бою я винтовкой обзавелся, хотя вторым на очереди был. В общем-то, надо признаться, у нас в пехоте редко кто две-три атаки переживал: или ранен, или убит. Бывало, идет в атаку рота, а возвращается столько солдат, что едва на взвод наберется. Но меня Бог миловал, до сорок третьего без единой царапины. В сорок третьем под Сталинградом, правда, малость задело. Месячишко в госпитале провалялся и опять на фронт. Видать, мой ангел-хранитель, Никола Чудотворец, меня крепко хранил. Я, конечно, ему об этом докучал в своих молитвах. Читаю каждый день «Живые помощи», особенно перед боем. «Отче Наш» по сорок раз в день и двенадцать раз «Богородицу», эти-то я молитвы наизусть знал. Ну, а к Николе Угоднику так запросто обращался, он ведь свой, деревенский.

— Как это деревенский? — не понял я. Святитель Николай был епископом большого, по тем временам, города Миры.

— Не знаю, какого города он был епископом, только я, Ляксей Палыч, не о том речь вел, — засмеялся Николай Иванович. — У нас в селе храм был в честь Николы Угодника. Два раза в год, на зимнего и летнего Николу, престольный праздник. И село-то наше Никольское звалось, потому как он наш особливый заступник.

Теперича расскажу, как в плен попал. Тот бой я на всю жизнь запомнил. Накануне того дня дождик цельные сутки как из ведра поливал. Стенки окопов склизкие стали, на дне лужи образовались. Толком не поспать: сыро, неуютно. Сижу мокрый, как зяблик, да с завистью на командирскую землянку поглядываю. Вот, думаю, туда бы попасть, хоть на пару часиков, в тепле пообсохнуть, да поспать малость. Так я мечтаю, а кругом кромешная тьма, ни звездочки на небе. А тут вдруг все осветилось. Это фрицы стали в небо ракетами пулять. Одну за другой. Друг мой, ефрейтор Трошкин, сидел рядом со мною и на моем плече дремал, а тут сразу проснулся и говорит: «Никак немчуряги наших разведчиков хотят высмотреть, я сам видел, как они с вечера к ним поползли. Языка, наверное, у них взяли, вот немцы и всполошились. С утра, наверняка, в атаку пошлют, недаром старшина спирт со склада получил». «Все-то ты, Трошкин, видишь и все-то знаешь, — говорю я,— а знаешь ли ты, когда эта война кончится, больно уж мне домой хочется». «Это Лугов, — отвечает он, — наверное, только один товарищ Сталин знает». «Навряд ли, — говорю я, — он это знает». «Ты сомневаешься в гениальности нашего вождя», — удивляется Трошкин. «Что ж тогда, — говорю я, — Гитлер нас врасплох застал». «Ну разговорился, — сердится Лугов, — кабы нас кто не услышал, а то и нам будет врасполох». Мы замолчали, а я стал вспоминать письмо моей матери, которое получил на днях. В письме она сообщала большую радость, о том, что у нас в селе вновь открыли храм. Я-то хорошо помню, как его закрывали. Мне тогда уж десять лет было. Пришли к нам в село военные и увезли нашего священника, дьячка и церковного старосту. Как сейчас перед глазами стоит: батюшку на телеге увозят, а евонная жена бежит за ним с оравой своих ребятишек и что-то кричит сердешная. Упала, как есть прямо на дорогу, в пыль, и зарыдала. Дети окружили матушку, тоже плачут и зовут ее: «Мама, пойдем домой, будем там за папку молиться». Не помогла видно молитва детей, слухи до нас дошли, что батюшку и церковников расстреляли. На церковь власти замок повесили. А потом председатель сельсовета решил из храма клуб сделать. Чтобы, как он сам нам разъяснил, темные народные массы культурой просвещать. Собрал возле церкви сход и говорит: «Товарищ Ленин из всех искусств самым важным считал кино. Вот здание церкви для такого важного искусства как нельзя лучше подходит. Раньше здесь религиозный дурман был, а теперь кино крутить будем. Но для того, чтобы здесь было кино, надо снять с куполов кресты, эти символы закабаления трудового народа. Тому, кто их сымет, мы за такую сознательность десять трудоднев запишем и еще как-нибудь поощрим». Все, конечно, удивились глупости председателя совета: какой же нормальный человек полезет святые кресты сымать. Но один все же, отчаянный такой, нашелся. Генка Заварзин, известный на все село пьяница, балагур и озорник. «Я, — говорит, — ни Бога, ни черта не боюсь, а кино мне страсть как хочется посмотреть. Да и десять трудоднев не помешает». Взял, да и полез на купол. Когда он крест начал спиливать, не знаю, что уж там произошло, но только полетел он оттуда вниз. Так шмякнулся на землю, что мы уже думали, он дух испустил. Но оказался жив, да видно, бедняга, позвоночник повредил и на всю жизнь обезноженным остался. «Меня, — говорит, — кто-то с купола столкнул». «Да кто ж тебя столкнуть мог, — говорят ему, — коли ты там один находился». Люди-то, кто поумней, сразу догадались, что это его Ангел небесный столкнул. Долго он без движения лежал, все плакал да прощения у Бога просил. Потом уж мне рассказывали, что когда храм наш открыли, он очень обрадовался и просил его принести на службу. А служба первая в аккурат на Пасху была. Его батюшка поисповедовал и причастил. Когда домой назад его на тележке везли, он словно пьяный, на все село пел «Христос Воскресе» и орал: «Люди добрые, меня Господь простил, я теперь болеть больше не буду». А вечером того же дня действительно перестал болеть, так как помер.

Так и не удалось в нашей церкви клуба устроить, потому как после Генкиного падения охотников снимать кресты больше не нашлось. Рядом с нашим селом находилось татарское село, так наш неугомонный председатель стал татар подбивать на это дело. Мол, сломайте кресты и купола, а я вам хорошо заплачу. Вам ведь, басурманам, все равно, коли вы в Христа не верите. Те обиделись, говорят: «Хотя мы и не христиане, но и не басурмане, потому как в Бога мы веруем. А Николу Угодника тем более обижать не будем, он и нам, татарам, помогает». Так церковь и стояла закрытой, а потом в ней зерно стали хранить. Никто и не думал, что ее когда-нибудь откроют, но пришла война и все по своим местам расставила. Мать в письме писала, что нашему председателю колхоза позвонили из города и велели освободить храм от зерна. Предупредили, что через неделю приедет священник и на Пасху будет служба. Тот, правда, досадовал: «куда, мол, я зерно дену?». Но начальства ослушаться не посмел. Собрал колхозников и велел развезти зерно по домам на хранение. При этом грозил, что если у кого хоть одно зернышко пропадет, того отправит по этапу, туда, куда Макар телят не гонял. Два раза просить никого не было нужды, все с радостью стали освобождать церковь и готовить ее к службе.

Пока я сидел весь в этих мечтах о доме и вспоминал материно письмо, наступил рассвет. Загрохотала наша артиллерия. Трошкин мне говорит: «Ну, что, опять я оказался прав, слышишь, артподготовка началась, значит скоро в атаку пойдем». Подбежал старшина Балакирев: «Ребятки, — говорит, — изготовься, через полчаса по сигнальной красной ракете пойдем на фрицев». И стал разливать нам по кружкам спирт, приговаривая: «Не дрефь, мужики, немцы, они тоже люди, и тоже боятся. А мы им жару с вами дадим». Я достал из кармана листочек с молитвой «Живые помощи» и стал чуть слышно читать. Трошкин подвинулся ко мне: «Ты чего, Лугов, шепчешь, давай погромче, я тоже с тобой помолюсь». Подошел к нам политрук, лейтенант Кошелев, и предупредил нас о том, что умирать за Родину большая честь, а кто побежит назад, того он лично пристрелит. Это он нам всегда перед боем говорил, так сказать, вдохновлял нас. Умирать, конечно, никому не хотелось, но то, что он труса самолично пристрелит, мы не сомневались. Хотя политрука у нас в роте все любили. О нас, простых солдатах, он заботился и в бою за наши спины не прятался, а всегда впереди бежал. В это время взвилась сигнальная ракета и политрук закричал: «Товарищи, вперед! За Родину, за Сталина! Ура!», — выхватил пистолет и первым выскочил из окопа. Мы тоже все закричали «ура» и бросились вслед за ним.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector