5 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Рассказ конь с розовой гривой

Конь с розовой гривой

НАСТРОЙКИ.

СОДЕРЖАНИЕ.

СОДЕРЖАНИЕ

Астафьев Виктор Петрович

Конь с розовой гривой

Конь с розовой гривой

Бабушка возвратилась от соседей и сказала мне, что левонтьевские ребятишки собираются на увал по землянику, и велела сходить с ними.

— Наберешь туесок. Я повезу свои ягоды в город, твои тоже продам и куплю тебе пряник.

Пряник конем! Это ж мечта всех деревенских малышей. Он белый-белый, этот конь. А грива у него розовая, хвост розовый, глаза розовые, копыта тоже розовые. Бабушка никогда не позволяла таскаться с кусками хлеба. Ешь за столом, иначе будет худо. Но пряник — совсем другое дело. Пряник можно сунуть под рубаху, бегать и слышать, как конь лягает копытами в голый живот. Холодея от ужаса — потерял, — хвататься за рубаху и со счастьем убеждаться — тут он, тут конь-огонь!

С таким конем сразу почету сколько, внимания! Ребята левонтьевские к тебе так и этак ластятся, и в чижа первому бить дают, и из рогатки стрельнуть, чтоб только им позволили потом откусить от коня либо лизнуть его. Когда даешь левонтьевскому Саньке или Таньке откусывать, надо держать пальцами то место, по которое откусить положено, и держать крепко, иначе Танька или Санька так цапнут, что останется от коня хвост да грива.

Левонтий, сосед наш, работал на бадогах вместе с Мишкой Коршуковым. Левонтий заготовлял лес на бадоги, пилил его, колол и сдавал на известковый завод, что был супротив села, по другую сторону Енисея. Один раз в десять дней, а может, и в пятнадцать я точно не помню, — Левонтий получал деньги, и тогда в соседнем доме, где были одни ребятишки и ничего больше, начинался пир горой. Какая-то неспокойность, лихорадка, что ли, охватывала не только левонтьевский дом, но и всех соседей. Ранним еще утром к бабушке забегала тетка Васеня — жена дяди Левонтия, запыхавшаяся, загнанная, с зажатыми в горсти рублями.

— Кума! — испуганно-радостным голосом восклицала она. Долг-от я принесла! — И Тут же кидалась прочь из избы, взметнув юбкою вихрь.

— Да стой ты, чумовая! — окликала ее бабушка. — Сосчитать ведь надо.

Тетка Васеня покорно возвращалась, и, пока бабушка считала деньги, она перебирала босыми ногами, ровно горячий конь, готовый рвануть, как только приотпустят вожжи.

Бабушка считала обстоятельно и долго, разглаживая каждый рубль. Сколько я помню, больше семи или десяти рублей из на черный день бабушка никогда Левонтьихе не давала, потому как весь этот состоял, кажется, из десятки. Но и при такой малой сумме заполошная Васеня умудрялась обсчитаться на рубль, когда и на целый трояк.

— Ты как же с деньгами-то обращаешься, чучело безглазое! напускалась бабушка на соседку. — Мне рупь, другому рупь! Что же это получится? Но Васеня опять взметывала юбкой вихрь и укатывалась.

Бабушка еще долго поносила Левонтьиху, самого Левонтия, который, по ее убеждению, хлеба не стоил, а вино жрал, била себя руками по бедрам, плевалась, я подсаживался к окну и с тоской глядел на соседский дом.

Стоял он сам собою, на просторе, и ничего-то ему не мешало смотреть на свет белый кое-как застекленными окнами — ни забор, ни ворота, ни наличники, ни ставни. Даже бани у дяди Левонтия не было, и они, левонтьевские, мылись по соседям, чаще всего у нас, натаскав воды и подводу дров с известкового завода переправив.

В один благой день, может быть, и вечер дядя Левонтий качал зыбку и, забывшись, затянул песню морских скитальцев, слышанную в плаваниях, — он когда-то был моряком.

Приплыл по акияну

Из Африки матрос,

Он в ящике привез.

Семейство утихло, внимая голосу родителя, впитывая очень складную и жалостную песню. Село наше, кроме улиц, посадов и переулков, скроено и сложено еще и попесенно — у всякой семьи, у фамилии была , коронная песня, которая глубже и полнее выражала чувства именно этой и никакой другой родни. Я и поныне, как вспомню песню , — так и вижу Бобровский переулок и всех бобровских, и мураши у меня по коже разбегаются от потрясенности. Дрожит, сжимается сердце от песни : . И как забыть фокинскую, душу рвущую: , или дяди моего любимую: , или в память о маме-покойнице, поющуюся до сих пор: Да где же все и всех-то упомнишь? Деревня большая была, народ голосистый, удалой, и родня в коленах глубокая и широкая.

Но все наши песни скользом пролетали над крышей поселенца дяди Левонтия — ни одна из них не могла растревожить закаменелую душу боевого семейства, и вот на тебе, дрогнули левонтьевские орлы, должно быть, капля-другая моряцкой, бродяжьей крови путалась в жилах детей, и она-то размыла их стойкость, и когда дети были сыты, не дрались и ничего не истребляли, можно было слышать, как в разбитые окна, и распахнутые двери выплескивается дружный хор:

Сидит она, тоскует

Все ночи напролет

И песенку такую

Дядя Левонтий подбуровливал песню басом, добавлял в нее рокоту, и оттого и песня, и ребята, и сам он как бы менялись обликом, красивше и сплоченней делались, и текла тогда река жизни в этом доме покойным, ровным руслом. Тетка Васеня, непереносимой чувствительности человек, оросив лицо и грудь слезьми, подвывая в старый прожженный фартук, высказывалась насчет безответственности человеческой — сгреб вот какой-то пьяный охламон облизьянку, утащил ее с родины невесть зачем и на че? А она вот, бедная, сидит и тоскует все ночи напролет. И, вскинувшись, вдруг впивалась мокрыми глазами в супруга — да уж не он ли, странствуя по белу свету, утворил это черно дело?! Не он ли свистнул облизьянку? Он ведь пьяный не ведает, чего творит!

Дядя Левонтий, покаянно принимающий все грехи, какие только возможно навесить на пьяного человека, морщил лоб, тужась понять: когда и зачем он увез из Африки обезьяну? И, коли увез, умыкнул животную, то куда она впоследствии делась?

Весною левонтьевское семейство ковыряло маленько землю вокруг дома, возводило изгородь из жердей, хворостин, старых досок. Но зимой все это постепенно исчезало в утробе русской печи, раскорячившейся посреди избы.

Танька левонтьевская так говаривала, шумя беззубым ртом, обо всем ихнем заведенье:

— Зато как тятька шурунет нас — бегишь и не запнешша.

Сам дядя Левонтий в теплые вечера выходил на улицу в штанах, державшихся на единственной медной пуговице с двумя орлами, в бязевой рубахе, вовсе без пуговиц. Садился на истюканный топором чурбак, изображавший крыльцо, курил, смотрел, и если моя бабушка корила его в окно за безделье, перечисляла работу, которую он должен был, по ее разумению, сделать в доме и вокруг дома, дядя Левонтий благодушно почесывался.

— Я, Петровна, слободу люблю! — и обводил рукою вокруг себя:

— Хорошо! Как на море! Ништо глаз не угнетат!

Дядя Левонтий любил море, а я любил его. Главная цель моей жизни была прорваться в дом Левонтия после его получки, послушать песню про малютку обезьяну и, если потребуется, подтянуть могучему хору. Улизнуть не так-то просто. Бабушка знает все мои повадки наперед.

— Нечего куски выглядывать, — гремела она. — Нечего этих пролетарьев объедать, у них самих в кармане — вошь на аркане.

Краткое содержание «Конь с розовой гривой»

О произведении

Рассказ «Конь с розовой гривой» Астафьева В. П. был написан в 1968 году. Произведение вошло в повесть писателя для детей и юношества «Последний поклон». В рассказе «Конь с розовой гривой» Астафьев раскрывает тему взросления ребенка, формирования его характера и мировоззрения. Произведение считается автобиографичным, описывающим эпизод из детства самого автора.

На сайте можно читать онлайн краткое содержание «Коня с розовой гривой», а также пройти тест на знание произведения, готовясь к уроку русской литературы.

Главные герои

Главный герой (рассказчик) – сирота, внук Катерины Петровны, от его лица идет повествование в рассказе.

Катерина Петровна – бабушка главного героя.

Санька – сын соседа Левонтия, «вреднее и злее всех левонтьевских ребят» .

Левонтий – бывший моряк, сосед Катерины Петровны.

Краткое содержание

Бабушка отправляет главного героя с соседскими, левонтьевскими ребятами за земляникой. Женщина пообещала, что продаст собранные внуком ягоды в городе и купит ему пряник конем – «мечту всех деревенских малышей» . «Он белый-белый, этот конь. А грива у него розовая, хвост розовый, глаза розовые, копыта тоже розовые» . С таким пряником «сразу почету столько, внимания» .

Отец ребят, с которыми бабушка отправляла мальчика за ягодами, сосед Левонтий, работал на «бадогах» , заготовляя лес. Когда он получал деньги, его жена тут же бегала по соседям, раздавая долги. Их дом стоял без забора и ворот. Даже бани у них не было, поэтому левонтьевские мылись у соседей.

Весной семейство пыталось сделать изгородь из старых досок, но зимой все это уходило на растопку. Однако на любые упреки о безделье Левонтий отвечал, что любит «слободу» .

Рассказчику нравилось в дни получки Левонтия приходить к ним в гости, хотя бабушка и запрещала у «пролетариев объедать» . Там мальчик слушал их «коронную песню» о том, как матрос привез из Африки маленькую обезьянку, и животное очень тосковало по дому. Обычно застолья заканчивались тем, что Левонтий сильно напивался. Жена и дети убегали из дому, а мужчина всю ночь «бил остатки стекол в окнах, ругался, гремел, плакал» . Утром он все чинил и уходил на работу. А уже через несколько дней его жена ходила по соседям с просьбами одолжить денег и еды.

Дойдя до каменистого увала, ребята «рассыпались по лесу и начали брать землянику» . Левонтьевский старшой начал ругать остальных, что они не собирают ягоды, а только едят их. И, возмущаясь, сам съел все, что успел собрать. Оставшись с пустой посудой, соседские ребята пошли к речке. Рассказчику хотелось пойти с ними, но он еще не собрал полной посудины.

Сашка начал дразнить главного героя, что он боится бабушки, называть его жадным. Возмутившись, мальчик повелся на Санькино «слабо» , высыпал ягоды на траву, и ребята вмиг съели все собранное. Мальчику было жалко ягод, но напустив на себя отчаянность, он помчался с остальными к реке.

Ребята весь день провели гуляя. Домой возвращались вечером. Чтобы бабушка не ругала главного героя, ребята посоветовали ему заполнить посудину травой, а сверху присыпать ягодами. Мальчик так и сделал. Бабушка была очень рада, не заметила обмана и даже решила не пересыпать ягоды. Чтобы Санька не рассказал о случившемся Катерине Петровне, рассказчику пришлось украсть для него из кладовки несколько калачей.

Мальчик жалел, что дедушка его находился на заимке «километрах в пяти от села, в устье реки Маны» , так бы он мог сбежать к нему. Дедушка никогда не ругался и разрешал внуку гулять допоздна.

Главный герой решил дождаться утра и рассказать все бабушке, но проснулся, когда женщина уже уплыла в город. Вместе с левонтьевскими ребятами он пошел на рыбалку. Санька наловил рыбы, развел костер. Не дождавшись, пока рыба допечется, левонтьевские ребята съели ее полусырой, без соли и без хлеба. Искупавшись в реке, все упали в траву.

Неожиданно из-за мыса показалась лодка, в которой сидела Екатерина Петровна. Мальчик сразу бросился бежать, хотя бабушка грозно кричала ему вслед. Рассказчик до самой темноты пробыл у двоюродного брата. Домой его привела тетка. Спрятавшись в кладовке среди половиков, мальчик надеялся, что если он будет думать о бабушке хорошо, «она об этом догадается и все простит» .

Главный герой начал вспоминать свою мать. Она так же возила продавать ягоды в город. Как-то их лодка перевернулась, и мать утонула. Узнав о гибели дочери, бабушка шесть суток пробыла на берегу, «надеясь задобрить реку» . Ее «почти волоком утащили домой» , и после она еще долго грустила по умершей.

Главный герой проснулся от лучей солнца. На него был накинут дедушкин полушубок. Мальчик обрадовался – приехал дедушка. Все утро бабушка каждому, кто наведывался к ним, рассказывала, как продавала ягоды «культурной дамочке, в шляпке» и какую пакость совершил внук.

Зайдя в кладовку за вожжами, дедушка подтолкнул внука в кухню, чтобы тот извинился. Плача, мальчик попросил у бабушки прощения. Женщина «все еще непримиримо, но уже без грозы» позвала его есть. Слушая слова бабушки о том, «в какую бездонную пропасть ввергло» его «плутовство» мальчик снова разревелся. Закончив ругать внука, женщина все же положила перед ним белого коня с розовой гривой, приговаривая, чтобы он больше никогда ее не обманывал.

«Сколько лет с тех пор прошло! Нет в живых дедушки, нет и бабушки, да и моя жизнь клонится к закату, а я все не могу забыть бабушкиного пряника — того дивного коня с розовой гривой» .

Заключение

В произведении «Конь с розовой гривой» автор изобразил мальчика-сироту, который наивно смотрит на мир. Он словно не замечает, что соседские ребята пользуются его добротой и простодушием. Однако случай с пряничным конем становится для него важным уроком, что ни при каких обстоятельствах нельзя обманывать близких, что нужно уметь отвечать за свои поступки и жить по совести.

Рекомендуем не останавливаться на пересказе «Коня с розовой гривой», а оценить рассказ полностью – он того стоит.

Тест по рассказу

Проверьте запоминание краткого содержания тестом:

Виктор Астафьев — Конь с розовой гривой

Виктор Астафьев — Конь с розовой гривой краткое содержание

Конь с розовой гривой читать онлайн бесплатно

Виктор Петрович Астафьев

Конь с розовой гривой

Бабушка возвратилась от соседей и сказала мне, что левонтьевские ребятишки собираются на увал по землянику, и велела сходить с ними.

— Наберешь туесок. Я повезу свои ягоды в город, твои тоже продам и куплю тебе пряник.

Пряник конем! Это ж мечта всех деревенских малышей. Он белый-белый, этот конь. А грива у него розовая, хвост розовый, глаза розовые, копыта тоже розовые. Бабушка никогда не позволяла таскаться с кусками хлеба. Ешь за столом, иначе будет худо. Но пряник — совсем другое дело. Пряник можно сунуть под рубаху, бегать и слышать, как конь лягает копытами в голый живот. Холодея от ужаса — потерял, — хвататься за рубаху и со счастьем убеждаться — тут он, тут конь-огонь!

С таким конем сразу почету сколько, внимания! Ребята левонтьевские к тебе так и этак ластятся, и в чижа первому бить дают, и из рогатки стрельнуть, чтоб только им позволили потом откусить от коня либо лизнуть его. Когда даешь левонтьевскому Саньке или Таньке откусывать, надо держать пальцами то место, по которое откусить положено, и держать крепко, иначе Танька или Санька так цапнут, что останется от коня хвост да грива.

Левонтий, сосед наш, работал на бадогах вместе с Мишкой Коршуковым. Левонтий заготовлял лес на бадоги, пилил его, колол и сдавал на известковый завод, что был супротив села, по другую сторону Енисея. Один раз в десять дней, а может, и в пятнадцать я точно не помню, — Левонтий получал деньги, и тогда в соседнем доме, где были одни ребятишки и ничего больше, начинался пир горой. Какая-то неспокойность, лихорадка, что ли, охватывала не только левонтьевский дом, но и всех соседей. Ранним еще утром к бабушке забегала тетка Васеня — жена дяди Левонтия, запыхавшаяся, загнанная, с зажатыми в горсти рублями.

— Кума! — испуганно-радостным голосом восклицала она. Долг-от я принесла! — И Тут же кидалась прочь из избы, взметнув юбкою вихрь.

— Да стой ты, чумовая! — окликала ее бабушка. — Сосчитать ведь надо.

Тетка Васеня покорно возвращалась, и, пока бабушка считала деньги, она перебирала босыми ногами, ровно горячий конь, готовый рвануть, как только приотпустят вожжи.

Бабушка считала обстоятельно и долго, разглаживая каждый рубль. Сколько я помню, больше семи или десяти рублей из «запасу» на черный день бабушка никогда Левонтьихе не давала, потому как весь этот «запас» состоял, кажется, из десятки. Но и при такой малой сумме заполошная Васеня умудрялась обсчитаться на рубль, когда и на целый трояк.

— Ты как же с деньгами-то обращаешься, чучело безглазое! напускалась бабушка на соседку. — Мне рупь, другому рупь! Что же это получится? Но Васеня опять взметывала юбкой вихрь и укатывалась.

Бабушка еще долго поносила Левонтьиху, самого Левонтия, который, по ее убеждению, хлеба не стоил, а вино жрал, била себя руками по бедрам, плевалась, я подсаживался к окну и с тоской глядел на соседский дом.

Стоял он сам собою, на просторе, и ничего-то ему не мешало смотреть на свет белый кое-как застекленными окнами — ни забор, ни ворота, ни наличники, ни ставни. Даже бани у дяди Левонтия не было, и они, левонтьевские, мылись по соседям, чаще всего у нас, натаскав воды и подводу дров с известкового завода переправив.

В один благой день, может быть, и вечер дядя Левонтий качал зыбку и, забывшись, затянул песню морских скитальцев, слышанную в плаваниях, — он когда-то был моряком.

Приплыл по акияну
Из Африки матрос,
Малютку облизьяну
Он в ящике привез…

Семейство утихло, внимая голосу родителя, впитывая очень складную и жалостную песню. Село наше, кроме улиц, посадов и переулков, скроено и сложено еще и попесенно — у всякой семьи, у фамилии была «своя», коронная песня, которая глубже и полнее выражала чувства именно этой и никакой другой родни. Я и поныне, как вспомню песню «Монах красотку полюбил», — так и вижу Бобровский переулок и всех бобровских, и мураши у меня по коже разбегаются от потрясенности. Дрожит, сжимается сердце от песни «шахматовского колена»: «Я у окошечка сидела, Боже мой, а дождик капал на меня». И как забыть фокинскую, душу рвущую: «Понапрасну ломал я решеточку, понапрасну бежал из тюрьмы, моя милая, родная женушка у другого лежит на груди», или дяди моего любимую: «Однажды в комнате уютной», или в память о маме-покойнице, поющуюся до сих пор: «Ты скажи-ка мне, сестра…» Да где же все и всех-то упомнишь? Деревня большая была, народ голосистый, удалой, и родня в коленах глубокая и широкая.

Но все наши песни скользом пролетали над крышей поселенца дяди Левонтия — ни одна из них не могла растревожить закаменелую душу боевого семейства, и вот на тебе, дрогнули левонтьевские орлы, должно быть, капля-другая моряцкой, бродяжьей крови путалась в жилах детей, и она-то размыла их стойкость, и когда дети были сыты, не дрались и ничего не истребляли, можно было слышать, как в разбитые окна, и распахнутые двери выплескивается дружный хор:

Сидит она, тоскует
Все ночи напролет
И песенку такую
О родине поет:

«На теплом-теплом юге,
На родине моей,
Живут, растут подруги
И нет совсем людей…»

Дядя Левонтий подбуровливал песню басом, добавлял в нее рокоту, и оттого и песня, и ребята, и сам он как бы менялись обликом, красивше и сплоченней делались, и текла тогда река жизни в этом доме покойным, ровным руслом. Тетка Васеня, непереносимой чувствительности человек, оросив лицо и грудь слезьми, подвывая в старый прожженный фартук, высказывалась насчет безответственности человеческой — сгреб вот какой-то пьяный охламон облизьянку, утащил ее с родины невесть зачем и на че? А она вот, бедная, сидит и тоскует все ночи напролет… И, вскинувшись, вдруг впивалась мокрыми глазами в супруга — да уж не он ли, странствуя по белу свету, утворил это черно дело?! Не он ли свистнул облизьянку? Он ведь пьяный не ведает, чего творит!

Дядя Левонтий, покаянно принимающий все грехи, какие только возможно навесить на пьяного человека, морщил лоб, тужась понять: когда и зачем он увез из Африки обезьяну? И, коли увез, умыкнул животную, то куда она впоследствии делась?

Весною левонтьевское семейство ковыряло маленько землю вокруг дома, возводило изгородь из жердей, хворостин, старых досок. Но зимой все это постепенно исчезало в утробе русской печи, раскорячившейся посреди избы.

Танька левонтьевская так говаривала, шумя беззубым ртом, обо всем ихнем заведенье:

— Зато как тятька шурунет нас — бегишь и не запнешша.

Сам дядя Левонтий в теплые вечера выходил на улицу в штанах, державшихся на единственной медной пуговице с двумя орлами, в бязевой рубахе, вовсе без пуговиц. Садился на истюканный топором чурбак, изображавший крыльцо, курил, смотрел, и если моя бабушка корила его в окно за безделье, перечисляла работу, которую он должен был, по ее разумению, сделать в доме и вокруг дома, дядя Левонтий благодушно почесывался.

— Я, Петровна, слободу люблю! — и обводил рукою вокруг себя:

— Хорошо! Как на море! Ништо глаз не угнетат!

Дядя Левонтий любил море, а я любил его. Главная цель моей жизни была прорваться в дом Левонтия после его получки, послушать песню про малютку обезьяну и, если потребуется, подтянуть могучему хору. Улизнуть не так-то просто. Бабушка знает все мои повадки наперед.

— Нечего куски выглядывать, — гремела она. — Нечего этих пролетарьев объедать, у них самих в кармане — вошь на аркане.

Но если мне удавалось ушмыгнуть из дома и попасть к левонтьевским, тут уж все, тут уж я окружен бывал редкостным вниманием, тут мне полный праздник.

— Выдь отсюдова! — строго приказывал пьяненький дядя Левонтий кому-нибудь из своих парнишек. И пока кто-либо из них неохотно вылезал из-за стола, пояснял детям свое строгое действие уже обмякшим голосом: — Он сирота, а вы всешки при родителях! — И, жалостно глянув на меня, взревывал: — Мать-то ты хоть помнишь ли? Я утвердительно кивал. Дядя Левонтий горестно облокачивался на руку, кулачищем растирал по лицу слезы, вспоминая; — Бадоги с ней по один год кололи-и-и! — И совсем уж разрыдавшись: — Когда ни придешь… ночь-полночь… пропа… пропащая ты голова, Левонтий, скажет и… опохмелит…

Тетка Васеня, ребятишки дяди Левонтия и я вместе с ними ударялись в рев, и до того становилось жалостно в избе, и такая доброта охватывала людей, что все-все высыпалось и вываливалось на стол и все наперебой угощали меня и сами ели уже через силу, потом затягивали песню, и слезы лились рекой, и горемычная обезьяна после этого мне снилась долго.

Поздно вечером либо совсем уже ночью дядя Левонтий задавал один и тот же вопрос: «Что такое жисть?!» После чего я хватал пряники, конфеты, ребятишки левонтьевские тоже хватали что попадало под руки и разбегались кто куда.

Виктор Астафьев — Конь с розовой гривой

Виктор Астафьев — Конь с розовой гривой краткое содержание

Конь с розовой гривой читать онлайн бесплатно

Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке ModernLib.Ru

Все книги автора

Эта же книга в других форматах

Виктор Петрович Астафьев

Конь с розовой гривой

Бабушка возвратилась от соседей и сказала мне, что левонтьевские ребятишки собираются на увал по землянику, и велела сходить с ними.

— Наберешь туесок. Я повезу свои ягоды в город, твои тоже продам и куплю тебе пряник.

Пряник конем! Это ж мечта всех деревенских малышей. Он белый-белый, этот конь. А грива у него розовая, хвост розовый, глаза розовые, копыта тоже розовые. Бабушка никогда не позволяла таскаться с кусками хлеба. Ешь за столом, иначе будет худо. Но пряник — совсем другое дело. Пряник можно сунуть под рубаху, бегать и слышать, как конь лягает копытами в голый живот. Холодея от ужаса — потерял, — хвататься за рубаху и со счастьем убеждаться — тут он, тут конь-огонь!

С таким конем сразу почету сколько, внимания! Ребята левонтьевские к тебе так и этак ластятся, и в чижа первому бить дают, и из рогатки стрельнуть, чтоб только им позволили потом откусить от коня либо лизнуть его. Когда даешь левонтьевскому Саньке или Таньке откусывать, надо держать пальцами то место, по которое откусить положено, и держать крепко, иначе Танька или Санька так цапнут, что останется от коня хвост да грива.

Левонтий, сосед наш, работал на бадогах вместе с Мишкой Коршуковым. Левонтий заготовлял лес на бадоги, пилил его, колол и сдавал на известковый завод, что был супротив села, по другую сторону Енисея. Один раз в десять дней, а может, и в пятнадцать я точно не помню, — Левонтий получал деньги, и тогда в соседнем доме, где были одни ребятишки и ничего больше, начинался пир горой. Какая-то неспокойность, лихорадка, что ли, охватывала не только левонтьевский дом, но и всех соседей. Ранним еще утром к бабушке забегала тетка Васеня — жена дяди Левонтия, запыхавшаяся, загнанная, с зажатыми в горсти рублями.

— Кума! — испуганно-радостным голосом восклицала она. Долг-от я принесла! — И Тут же кидалась прочь из избы, взметнув юбкою вихрь.

— Да стой ты, чумовая! — окликала ее бабушка. — Сосчитать ведь надо.

Тетка Васеня покорно возвращалась, и, пока бабушка считала деньги, она перебирала босыми ногами, ровно горячий конь, готовый рвануть, как только приотпустят вожжи.

Бабушка считала обстоятельно и долго, разглаживая каждый рубль. Сколько я помню, больше семи или десяти рублей из «запасу» на черный день бабушка никогда Левонтьихе не давала, потому как весь этот «запас» состоял, кажется, из десятки. Но и при такой малой сумме заполошная Васеня умудрялась обсчитаться на рубль, когда и на целый трояк.

— Ты как же с деньгами-то обращаешься, чучело безглазое! напускалась бабушка на соседку. — Мне рупь, другому рупь! Что же это получится? Но Васеня опять взметывала юбкой вихрь и укатывалась.

Бабушка еще долго поносила Левонтьиху, самого Левонтия, который, по ее убеждению, хлеба не стоил, а вино жрал, била себя руками по бедрам, плевалась, я подсаживался к окну и с тоской глядел на соседский дом.

Стоял он сам собою, на просторе, и ничего-то ему не мешало смотреть на свет белый кое-как застекленными окнами — ни забор, ни ворота, ни наличники, ни ставни. Даже бани у дяди Левонтия не было, и они, левонтьевские, мылись по соседям, чаще всего у нас, натаскав воды и подводу дров с известкового завода переправив.

В один благой день, может быть, и вечер дядя Левонтий качал зыбку и, забывшись, затянул песню морских скитальцев, слышанную в плаваниях, — он когда-то был моряком.

Приплыл по акияну
Из Африки матрос,
Малютку облизьяну
Он в ящике привез…

Семейство утихло, внимая голосу родителя, впитывая очень складную и жалостную песню. Село наше, кроме улиц, посадов и переулков, скроено и сложено еще и попесенно — у всякой семьи, у фамилии была «своя», коронная песня, которая глубже и полнее выражала чувства именно этой и никакой другой родни. Я и поныне, как вспомню песню «Монах красотку полюбил», — так и вижу Бобровский переулок и всех бобровских, и мураши у меня по коже разбегаются от потрясенности. Дрожит, сжимается сердце от песни «шахматовского колена»: «Я у окошечка сидела, Боже мой, а дождик капал на меня». И как забыть фокинскую, душу рвущую: «Понапрасну ломал я решеточку, понапрасну бежал из тюрьмы, моя милая, родная женушка у другого лежит на груди», или дяди моего любимую: «Однажды в комнате уютной», или в память о маме-покойнице, поющуюся до сих пор: «Ты скажи-ка мне, сестра…» Да где же все и всех-то упомнишь? Деревня большая была, народ голосистый, удалой, и родня в коленах глубокая и широкая.

Но все наши песни скользом пролетали над крышей поселенца дяди Левонтия — ни одна из них не могла растревожить закаменелую душу боевого семейства, и вот на тебе, дрогнули левонтьевские орлы, должно быть, капля-другая моряцкой, бродяжьей крови путалась в жилах детей, и она-то размыла их стойкость, и когда дети были сыты, не дрались и ничего не истребляли, можно было слышать, как в разбитые окна, и распахнутые двери выплескивается дружный хор:

Сидит она, тоскует
Все ночи напролет
И песенку такую
О родине поет:

«На теплом-теплом юге,
На родине моей,
Живут, растут подруги
И нет совсем людей…»

Дядя Левонтий подбуровливал песню басом, добавлял в нее рокоту, и оттого и песня, и ребята, и сам он как бы менялись обликом, красивше и сплоченней делались, и текла тогда река жизни в этом доме покойным, ровным руслом. Тетка Васеня, непереносимой чувствительности человек, оросив лицо и грудь слезьми, подвывая в старый прожженный фартук, высказывалась насчет безответственности человеческой — сгреб вот какой-то пьяный охламон облизьянку, утащил ее с родины невесть зачем и на че? А она вот, бедная, сидит и тоскует все ночи напролет… И, вскинувшись, вдруг впивалась мокрыми глазами в супруга — да уж не он ли, странствуя по белу свету, утворил это черно дело?! Не он ли свистнул облизьянку? Он ведь пьяный не ведает, чего творит!

Дядя Левонтий, покаянно принимающий все грехи, какие только возможно навесить на пьяного человека, морщил лоб, тужась понять: когда и зачем он увез из Африки обезьяну? И, коли увез, умыкнул животную, то куда она впоследствии делась?

Весною левонтьевское семейство ковыряло маленько землю вокруг дома, возводило изгородь из жердей, хворостин, старых досок. Но зимой все это постепенно исчезало в утробе русской печи, раскорячившейся посреди избы.

Танька левонтьевская так говаривала, шумя беззубым ртом, обо всем ихнем заведенье:

— Зато как тятька шурунет нас — бегишь и не запнешша.

Сам дядя Левонтий в теплые вечера выходил на улицу в штанах, державшихся на единственной медной пуговице с двумя орлами, в бязевой рубахе, вовсе без пуговиц. Садился на истюканный топором чурбак, изображавший крыльцо, курил, смотрел, и если моя бабушка корила его в окно за безделье, перечисляла работу, которую он должен был, по ее разумению, сделать в доме и вокруг дома, дядя Левонтий благодушно почесывался.

— Я, Петровна, слободу люблю! — и обводил рукою вокруг себя:

— Хорошо! Как на море! Ништо глаз не угнетат!

Дядя Левонтий любил море, а я любил его. Главная цель моей жизни была прорваться в дом Левонтия после его получки, послушать песню про малютку обезьяну и, если потребуется, подтянуть могучему хору. Улизнуть не так-то просто. Бабушка знает все мои повадки наперед.

— Нечего куски выглядывать, — гремела она. — Нечего этих пролетарьев объедать, у них самих в кармане — вошь на аркане.

Но если мне удавалось ушмыгнуть из дома и попасть к левонтьевским, тут уж все, тут уж я окружен бывал редкостным вниманием, тут мне полный праздник.

— Выдь отсюдова! — строго приказывал пьяненький дядя Левонтий кому-нибудь из своих парнишек. И пока кто-либо из них неохотно вылезал из-за стола, пояснял детям свое строгое действие уже обмякшим голосом: — Он сирота, а вы всешки при родителях! — И, жалостно глянув на меня, взревывал: — Мать-то ты хоть помнишь ли? Я утвердительно кивал. Дядя Левонтий горестно облокачивался на руку, кулачищем растирал по лицу слезы, вспоминая; — Бадоги с ней по один год кололи-и-и! — И совсем уж разрыдавшись: — Когда ни придешь… ночь-полночь… пропа… пропащая ты голова, Левонтий, скажет и… опохмелит…

Тетка Васеня, ребятишки дяди Левонтия и я вместе с ними ударялись в рев, и до того становилось жалостно в избе, и такая доброта охватывала людей, что все-все высыпалось и вываливалось на стол и все наперебой угощали меня и сами ели уже через силу, потом затягивали песню, и слезы лились рекой, и горемычная обезьяна после этого мне снилась долго.

Конь с розовой гривой

Сценарий короткометражного фильма по мотивам рассказа «Конь с розовой гривой» В.П.Астафьева. Написан в рамках обучения в сценарной мастерской Александра Молчанова.

ИНТ. КОМНАТА В ИЗБЕ — УТРО

Большая комната в избе, занавески на окнах, большая беленая печь, полати, две кровати, небольшой стол, полка с коробочками, туесами. В комнату из сеней входит БАБУШКА (67 лет) в платье, фартуке. Бабушка снимает с полки небольшой туес.

БАБУШКА
Витька! Подь сюда.

Из-за печки выходит ВИТЯ (8 лет). Штаны с заплатками на коленях, рубашка, голые ноги. В руках у него веточки, согнутые и связанные травой в коня. Бабушка протягивает ему туесок.

БАБУШКА
Левонтьевские ребятишки на увал по землянику идут. Давай-ка сходи тоже.

Витя неохотно берет туес.

БАБУШКА
Я повезу свои ягоды в город, твои тоже продам и куплю тебе пряник.

ВИТЯ
Конем, баба?

БАБУШКА
Конем, конем.

Витя обнимает бабушку, уткнувшись лицом ей в живот. Бабушка еле успевает приобнять Витю одной рукой. Витя кидает коня из палочек на стол, выбегает из комнаты.

НАТ. ДЕРЕВЕНСКАЯ УЛИЦА — УТРО

По наезженной телегами дороге, замкнутой с двух сторон одноэтажными деревянными деревенскими домами, заборами, бегут шестеро ДЕТЕЙ (от 5 до 11). В руках у детей битая, сломанная посуда под землянику (бокалы с отбитыми краями, изодранные туески, кринки, обвязанные по горлу бечевками, ковши без ручки). Дети толкаются, везут друг друга на загривке, играют в салочки, свистят, кричат. Из ворот в высоком заборе выбегает Витя с туесом, бежит вслед за детьми. Ворота за ним сами закрываются с громким стуком.

Дети по улице добегают до низкой ограды, за которой видно грядку. На грядке густо в несколько рядов растут зеленые перья лука. САНЬКА (10 лет) машет рукой в сторону грядки.

САНЬКА
Ребзя! Лучку соберем?

Санька первым и все дети за ним перепрыгивают через низкую ограду в огород. Дети окружают грядку и отрывают зеленые перья c грядки, заталкивают в рот, жуют, рассовывают по карманам. Младшая девочка АЛЁНКА (5 лет) прибегает последней, пролазит между жердями, срывает одно перо лука, тут же жует. К огороду вместе с Алёнкой прибегает Витя. Он останавливается и смотрит на детей. Озирается по сторонам. Санька, поднимает голову от грядки, замечает Витю.

САНЬКА
Ну, чего встал? Будешь лук?

Витя качает головой. Смотрит то в огород, то по сторонам. Улица пуста. Вдалеке в пыли купаются курицы. Дети выбираются из огорода и бегут дальше на улицу. ТАНЬКА (7 лет) толкает Витю, пробегая мимо него.

ТАНЬКА
Та он ишпужался!

Витя провожает их взглядом, затем бежит за ними.

Дети и Витя рассыпались по лесу. Собирают землянику каждый в свою посуду. Старший ребенок МИТЯЙ (11 лет) с металлическим чайником, к которому привязана металлическая крышечка. Крышечка позвякивает. Витя отходит от остальных детей. Он собирает ягоды в туесок и после каждой второй ягоды заглядывает в него, сжимает губы.

МИТЯЙ
(за кадром)
Ешь, да? Ешь, да? А домой чё? А домой чё?

Витя вздрагивает, поднимается, оборачивается. Танька ревет. Санька держит ее за ухо.

ТАНЬКА
Ага-ааа! Шанька шажрал, дак ничо-о-о…

Митяй отворачивается от Таньки и шлепает по уху Саньку. Санька подбрасывает и пинает свою посудину с ягодами, падает на землю лицом в траву.

Митяй рвет несколько кустов земляники с корнями, с травой, бросает все к себе в посуду. Санька лежит в траве, Танька вытирает слезы. Остальные дети и Витя стоят вокруг, смотрят на Митяя.
Митяй доходит до Саньки, пинает его в ногу. Санька воет, подскакивает, напрыгивает на Митяя. Валит его на землю. Митяй роняет чайник. Из чайника вываливается трава и земляника. Санька и Митяй катаются по земле, давят землянику из чайника, бьют друг друга по лицу, по груди.

МИТЯЙ
Да хватит! Ну все!

Митяй стряхивает с себя Саньку. У обоих в волосах шишки, трава, на коже царапины. Митяй встает, подходит к чайнику. Собирает разбросанные ягоды и кладет их в рот.

МИТЯЙ
Значит вам можно, а мне, значит, нельзя, да?

Все дети, кроме Вити, бросаются к чайнику. Едят землянику с земли, едят из своей посуды. Витя отворачивается и продолжает собирать ягоды в свой туесок.

САНЬКА
Пошли на Фокинскую? Искупаемся.

Танька первой прячет посудину в корнях дерева и бежит к речке. Все дети повторяют за ней. Санька оборачивается на Витю. Витя стоит, смотрит вслед убегающим детям.

САНЬКА
(детям)
Стойте! Витька струсил!

Дети останавливаются, медленно возвращаются в сторону Саньки.

САНЬКА
(Вите)
Эх ты! Бабушки Петровны испугался! Гриб ты поганый!

ВИТЯ
(несмело)
Зато мне бабушка пряник конем купит!

САНЬКА
Может, кобылой? Скажи уж лучше, боишься ее, и еще жадный!

ВИТЯ
Я? Жадный? Да я… Я… А хочешь, все ягоды съем?
Витя смотрит в туес. В туесе ягод выше середины.

Витя поднимает глаза снова на Саньку, вытряхивает все ягоды из туеса на траву.

ВИТЯ
Вот! Ешьте вместе со мной!

Все дети, кроме Вити, бегом приближаются к кучке ягод. Накидываются на нее и съедают. Витя стоит и смотрит на это со стороны. Туесок падает у него из рук.

Санька вытирает рукой рот, отпрыгивает из толчеи.

САНЬКА
Айда на речку!

Санька бежит первым, за ним все дети. Витя поднимает свой туесок. Провожает взглядом убегающих детей. Кладет туесок в корни к остальной посуде. Бежит за детьми.

НАТ. БЕРЕГ — ДЕНЬ

Солнечный день. Витя и дети бегают по мелководью реки. Ловят руками мелкую рыбу, пойманную рвут на части. Стреляют камнями в воду и ласточек. Подбивают одну. Хоронят.

НАТ. БЕРЕГ — ВЕЧЕР

На улице сумерки. Дети шепчутся и толкутся у входа в пещеру, толкаются, по очереди забегают туда. Внутри пещеры раздается стонущий звук. Танька отбегает от пещеры. За ней бегут остальные дети. Санька бежит последним. Засовывает пальцы в рот, громко свистит. Орет благим матом, бежит, и все бегут быстрее.

Дети забегают в лес, подбегают к корням, где спрятали посуду. Разбирают каждый свою. Витя стоит с туеском. Санька оборачивается на него. Остальные дети тоже глядят на Витю, шушукаются.

САНЬКА
Задаст тебе Катерина Петровна! Задаст!

Санька зло смеется.

САНЬКА
Ягоды-то мы нарошно съели! Нам-то ништяк! А тебе-то хо-хо.

Все дети, кроме Вити, смеясь, убегают из леса. Витя медленно идет за ними, опустив голову. К нему бегом возвращается Санька.

САНЬКА
Знаешь, чё? Ты в туес травы натолкай, сверху ягод — и готово дело!
(передразнивая бабушку)
Ой, дитятко моё! Пособил тебе воспо-одь, сиротинке, пособи-ил!

Санька разворачивается и убегает.

В темноте Витя ползает по земле, рвет траву, набивает туесок.

ИНТ. КОМНАТА В ИЗБЕ — НОЧЬ

Витя, не глядя в глаза, протягивает бабушке туесок с ягодами с горкой. Бабушка поднимает туесок к глазам, ахает, ставит туес на стол. Прижимает Витю к себе, гладит по голове, Витя уворачивается, не дается ласке, отстранился, стоит, насупился.

БАБУШКА
Дитятко ты мое! Восподь тебе пособил, воспо-дь! Уж куплю я тебе завтра пряник, самый большущий. И пересыпать ягодки твои не стану к своим, прямо в этом туеске увезу…

Бабушка берет туесок и выходит с ним из избы в сени.

ИНТ. КОМНАТА В ИЗБЕ — НОЧЬ

В темноте Витя лежит на полатях с зажмуренными глазами. Открывает глаза, в свете луны на столе стоит туес с земляникой. Витя зажмуривает глаза, открывает снова, стол пуст. Витя перекатывается к другому краю полатей, устраивается под одеялом. Зажмуривает глаза.

БАБУШКА
(за кадром)
Ты чего елозишь!

ВИТЯ
Сон приснился…

БАБУШКА
(за кадром)
Спи с богом! Спи, не бойся. Жизнь страшнее снов, батюшко…

Витя открывает глаза. Бабушка лежит на кровати. Витя зажмуривает глаза. Открывает. На столе стоит туес с земляникой. Витя прячется под одеяло с головой.

НАТ. БЕРЕГ — ДЕНЬ. СОН ВИТИ

На воде в быстром течении под тяжестью переворачивается лодка с людьми и товарами (ведра с ягодами, грибами, корзины с травами, ведра с рыбой, мешки). Люди и товары уходят в воду, люди барахтаются в воде, слышны мужские крики, женский вой, плач.

МУЖСКИЕ КРИКИ
Давай! А ну! Тащи! Ну же! Помогай!

По берегу в сторону лодки бегут люди, среди них высокий бородатый МУЖЧИНА.

МУЖЧИНА
Кровь! Кровь! Разбило о бону кого-то!

По воде плывет бледно-красная струя. При приближении видно, что это земляника.

ИНТ. КОМНАТА В ИЗБЕ — УТРО

Витя лежит на полатях с закрытыми глазами, одеяло откинуто.

ВИТЯ
Мамка! Мама!

Витя открывает глаза. На столе пусто. Витя переводит взгляд. Кровать, где спала бабушка, аккуратно заправлена, одна на другую поставлены подушки, накрыты ажурной салфеткой. Витя в рубашке и трусах спрыгивает с полатей, бежит к занавешенному окну. С улицы раздается громкий стук ворот.

Витя бежит к дверям.

ВИТЯ
Бабушка! Баба! Бабонька!
В дверях Витя сталкивается с Санькой.

САНЬКА
Уплыла Петровна?

САНЬКА
Мы по рыбу идем. А крючка нет. У тебя много, дай. Я тебя с собой на рыбалку возьму.

Витя кивает, берет со скамьи штаны, натягивает на себя.

НАТ. БЕРЕГ — ДЕНЬ

На берегу камнями прижато несколько удочек. Возле них сидят пятеро детей (от 5 до 10 лет, погодки), ерзают, шепчут что-то друг другу, накрывая губы и уши ладошкой, толкаются, хихикают. У них за спинами ходит влево-вправо Витя. Пинает траву, камни.

САНЬКА
Ша! Рыбу распугали всю… Шуруйте отседа, вон, чеснок искать.

Дети подскакивают, разбегаются. Витя садится на большой камень, прячет голову в локти, изредка встряхивает плечами. Санька оборачивается на него. Встает, подходит к нему.

САНЬКА
Ну чего нюнишь? Не ходи домой, и все! Заройся в сено и притаись. Петровна тебя потеряет и как запричитает!

Санька садится на корточки рядом с Витей. Кладет руку ему на плечо.

САНЬКА
(передразнивая)
«Утону-у-ул мой дитяко, спокинул меня, сиротиночка»! Ты тут и вылезешь!

Витя дергает плечом, стряхивает руку Саньки. Поднимает голову.

ВИТЯ
Не буду так делать! И слушаться тебя не буду!

Санька сплевывает слюну сквозь зубы на землю и отходит к удочкам.

Из-за мыса на реке показывается лодка. Три МУЖЧИНЫ в лодке шестами толкают ее вперед.

Витя всматривается в людей на лодке. Одна из них это его бабушка. Витя подскакивает, бежит вглубь берега.

БАБУШКА
Ты куда! Стой! Стой, говорю!

Витя спотыкается, падает, поднимается и бежит быстрее.

БАБУШКА
Я-а-авишша, я-авишша домой, мошенник!

Лодка плывет дальше.

НАТ. ДЕРЕВЕНСКАЯ УЛИЦА — ВЕЧЕР

ФЕНЯ (45 лет) ведет Витю за руку.

ФЕНЯ
Бабушка, наверное, потеряла тебя уже.

ВИТЯ
Да нет, она знает…

Феня и Витя заходят в ворота Витиного дома.

ИНТ. СЕНИ — ВЕЧЕР

Феня заводит Витю за руку в сени, подталкивает его в сторону дверей в кладовую, сама заходит в избу.

ИНТ. КЛАДОВАЯ — ВЕЧЕР

Витя ложится на лавку, где постелена постель из половиков и старого седла в головах. Лежит в полумраке с открытыми глазами. За кадром слышны приглушенные голоса бабушки и Фени. Слышны только некоторые, самые громкие слова. Витя сворачивается калачиком.

БАБУШКА
Мой-то! Малой-то! Чего утворил!
(несколько слов неразборчиво)
… Культурная дамочка, в шляпке… Все ягодки куплю…
(несколько слов неразборчиво)
… сиротинка, говорю, горемышный собирал…

Витя накрывает себя с головой половиком.

ИНТ. КЛАДОВАЯ — УТРО

В утреннем сумраке Витя открывает глаза. На него сверху накинут полушубок. За кадром слышен приглушенный голос бабушки. Витя слушает и теребит пальцами краешек полушубка.

БАБУШКА
(за кадром)
… Я вот еще левонтьевских, пятнай их, в оборот возьму! Это ихняя грамота! А из него чё потом будет? Жиган будет! Вечный арестант!

У Вити из глаз бегут слезы. Слышно шаги из избы на улицу. Витя зажмуривает глаза. В кладовую заглядывает бабушка.

БАБУШКА
Не спишь ведь, не спишь! Я все-о вижу!

Бабушка выходит из кладовой. Слышно стук двери, затем шаги с улицы в избу по сеням. В кладовую заглядывает бабушка.

БАБУШКА
Так и будешь голодный лежать? За стол иди, неча тут.

Витя отирает слезы с лица рукой, откидывает с себя половик.

ИНТ. КОМНАТА В ИЗБЕ — УТРО

В избу входит Витя. Голова опущена, одной рукой штаны придерживает, чтобы не упали, локтем второй закрывает глаза.

ВИТЯ
Я больше… Я больше… Я больше…

Витя воет в голос и ревет. Бабушка ставит на стол пустую кружку.

БАБУШКА
Ладно уж, умывайся да садись трескать!

Витя сидит за столом, на столе краюха хлеба, тарелка с картошкой, ложка, пустая кружка. Взгляд Вити опущен в тарелку. Продолжает всхлипывать, ест хлеб. Бабушка наливает из кринки молоко в кружку.

БАБУШКА
Эшь ведь какой смирненькай! Молочка не попросит!

Бабушка отходит в сторону кухонной зоны за печь. Витя ест картошку из тарелки, хлеб, пьет молоко, не поднимает глаз от тарелки. Пока он ест, бабушка продолжает его ругать.

БАБУШКА
(за кадром)
Взялся шаромыжничать! Эшь какой! И куда тебя кривая твоя дорожка заведет! Потянулся с лихим людом на разбой! Ничего хорошего не жди теперь! Что за жизнь теперь будет! Арестант вечный!

Витя вжимает голову в плечи, плачет. Слезы капают ему на колени. Одной рукой он вытирает их, другой ковыряет нитки в заплатке на штанах. Бабушка замолкает, но Витя не поднимает голову.

Витя трет нос, вытаскивает нитки из заплатки. Медленно поднимает голову. Широко открывает глаза. Удивляется. Жмурится сильно. Открывает глаза. Снова жмурится, снова открывает.

Бабушка стоит рядом со столом возле места, где сидит Витя. Бабушка проводит по столу рукой, в которой держит пряник в виде белого коня с розовой гривой, как бы играя, поворачивая коня с передней ноги на заднюю, и с задней на переднюю, будто конь скачет в сторону Вити. Витя смотрит с приоткрытым ртом на пряник.

БАБУШКА
Бери, бери, чё смотришь? Глядишь, зато еще когда омманешь бабушку…

Витя поднимает глаза на бабушку, бросается к ней, утыкается лицом ей в живот. Бабушка одной рукой обнимает его, второй гладит его по голове.

Рассказ конь с розовой гривой

В этой книжке есть рассказ «Васюткино озеро». Судьба его любопытна. В городе Игарке преподавал когда-то русский язык и литературу Игнатий Дмитриевич Рождественский, известный потом сибирский поэт. Преподавал он, как я теперь понимаю, свои предметы хорошо, заставлял нас «шевелить мозгами» и не слизывать из учебников изложения, а писать сочинения на вольные темы. Вот так он однажды предложил написать нам, пятиклассникам, о том, как прошло лето. А я летом заблудился в тайге, много дней провёл один и вот об этом обо всём и написал. Сочинение моё было напечатано в рукописном школьном журнале под названием «Жив». Много лет спустя я вспомнил о нём, попробовал восстановить в памяти. Так вот и получилось «Васюткино озеро» – мой первый рассказ для детей.

Рассказы, включённые в эту книжку, написаны в разное время. Почти все они о моей родине – Сибири, о далёком деревенском детстве, которое, несмотря на трудное время и сложности, связанные с ранней гибелью мамы, всё-таки было удивительно светлой и счастливой моей порой.

Это озеро не отыщешь на карте. Небольшое оно. Небольшое, зато памятное Васютке. Ещё бы! Мала ли честь для тринадцатилетнего мальчишки – озеро, названное его именем! Пускай оно и не велико, не то что, скажем, Байкал, но Васютка сам нашёл его и людям показал. Да, да, не удивляйтесь и не думайте, что все озёра уже известны и что у каждого есть своё название. Много ещё, очень много в нашей стране безымянных озёр и речек, потому что велика наша Родина, и сколько по ней ни броди, всё будешь находить что-нибудь новое, интересное.

Рыбаки из бригады Григория Афанасьевича Шадрина – Васюткиного отца – совсем было приуныли. Частые осенние дожди вспучили реку, вода в ней поднялась, и рыба стала плохо ловиться: ушла на глубину.

Холодная изморозь и тёмные волны на реке нагоняли тоску. Не хотелось даже выходить на улицу, не то что выплывать на реку. Заспались рыбаки, рассолодели от безделья, даже шутить перестали. Но вот подул с юга тёплый ветер и точно разгладил лица людей. Заскользили по реке лодки с упругими парусами. Ниже и ниже по Енисею спускалась бригада. Но уловы по-прежнему были малы.

– Нету нам нынче фарту, – ворчал Васюткин дедушка Афанасий. – Оскудел батюшко Енисей. Раньше жили как Бог прикажет, и рыба тучами ходила. А теперь пароходы да моторки всю живность распугали. Придёт время – ерши да пескари и те переведутся, а об омуле, стерляди и осетре только в книжках будут читать.

Спорить с дедушкой – дело бесполезное, потому никто с ним не связывался.

Далеко ушли рыбаки в низовье Енисея и наконец остановились.

Лодки вытащили на берег, багаж унесли в избушку, построенную несколько лет назад учёной экспедицией.

Григорий Афанасьевич, в высоких резиновых сапогах с отвёрнутыми голенищами и в сером дождевике, ходил по берегу и отдавал распоряжения.

Васютка всегда немного робел перед большим, неразговорчивым отцом, хотя тот никогда его не обижал.

– Шабаш, ребята! – сказал Григорий Афанасьевич, когда разгрузка закончилась. – Больше кочевать не будем. Так, без толку, можно и до Карского моря дойти.

Он обошёл вокруг избушки, зачем-то потрогал рукой углы и полез на чердак, подправил съехавшие в сторону пластушины корья на крыше. Спустившись по дряхлой лестнице, он тщательно отряхнул штаны, высморкался и разъяснил рыбакам, что избушка подходящая, что в ней можно спокойно ждать осеннюю путину, а пока вести промысел паромами и перемётами. Лодки же, невода, плавные сети и всю прочую снасть надобно как следует подготовить к большому ходу рыбы.

Потянулись однообразные дни. Рыбаки чинили невода, конопатили лодки, изготовляли якорницы, вязали, смолили.

Раз в сутки они проверяли перемёты и спаренные сети – паромы, которые ставили вдали от берега.

Рыба в эти ловушки попадала ценная: осётр, стерлядь, таймень, частенько налим, или, как его в шутку называли в Сибири, поселенец. Но это спокойный лов. Нет в нём азарта, лихости и того хорошего, трудового веселья, которое так и рвётся наружу из мужиков, когда они полукилометровым неводом за одну тоню вытаскивают рыбы по нескольку центнеров.

Совсем скучное житьё началось у Васютки. Поиграть не с кем – нет товарищей, сходить некуда. Одно утешало: скоро начнётся учебный год и мать с отцом отправят его в деревню. Дядя Коляда, старшина рыбосборочного бота, уже учебники новые из города привёз. Днём Васютка нет-нет да и заглянет в них от скуки.

Вечерами в избушке становилось людно и шумно. Рыбаки ужинали, курили, щёлкали орехи, рассказывали были и небылицы. К ночи на полу лежал толстый слой ореховой скорлупы. Трещала она под ногами, как осенний ледок на лужах.

Орехами рыбаков снабжал Васютка. Все ближние кедры он уже обколотил. С каждым днём приходилось забираться всё дальше и дальше в глубь леса. Но эта работа была не в тягость. Мальчишке нравилось бродить. Ходит себе по лесу один, напевает, иногда из ружья пальнёт.

Васютка проснулся поздно. В избушке одна мать. Дедушка Афанасий ушёл куда-то. Васютка поел, полистал учебники, оборвал листок календаря и с радостью отметил, что до первого сентября осталось всего десять дней.

Мать недовольно сказала:

– К ученью надо готовиться, а ты в лесу пропадаешь.

– Чего ты, мамка? Орехи кто-то должен добывать? Должен. Охота ведь рыбакам пощёлкать вечером.

– «Охота, охота»! Надо орехов, так пусть сами ходят. Привыкли парнишкой помыкать да сорить в избе.

Мать ворчит по привычке, потому что ей не на кого больше ворчать.

Когда Васютка с ружьём на плече и с патронташем на поясе, похожий на коренастого, маленького мужичка, вышел из избы, мать привычно строго напомнила:

– Ты от затесей далеко не отходи – сгинешь. Хлеба взял ли с собой?

– Да зачем он мне? Каждый раз обратно приношу.

– Не разговаривай! На вот краюшку. Не задавит она тебя. Спокон веку так заведено, мал ещё таёжные законы переиначивать.

Тут уж с матерью не поспоришь. Таков старинный порядок: идёшь в лес – бери еду, бери спички.

Васютка покорно сунул краюшку в мешок и поспешил исчезнуть с глаз матери, а то ещё придерётся к чему-нибудь.

Весело насвистывая, шёл он по тайге, следил за пометками на деревьях и думал о том, что, наверное, всякая таёжная дорога начинается с затесей. Сделает человек зарубку на одном дереве, отойдёт немного, ещё топором тюкнет, потом ещё. За этим человеком пойдут другие люди; собьют каблуками мох с валежин, притопчут траву, ягодники, отпечатают следы в грязи – и получится тропинка. Лесные тропинки узенькие, извилистые, что морщинки на лбу дедушки Афанасия. Только иные тропинки зарастают со временем, а уж морщинки-то на лице едва ли зарастут.

Склонность к пространным рассуждениям, как у всякого таёжника, появилась у Васютки. Он ещё долго думал бы о дороге и о всяких таёжных разностях, если бы не скрипучее кряканье где-то над головой.

«Кра-кра-кра. » – неслось сверху, будто тупой пилой резали крепкий сук.

Васютка поднял голову. На самой вершине старой взлохмаченной ели увидел кедровку. Птица держала в когтях кедровую шишку и орала во всё горло. Ей так же горласто откликались подруги. Васютка не любил этих нахальных птиц. Он снял с плеча ружьё, прицелился и щёлкнул языком, будто на спуск нажал. Стрелять он не стал. Ему уже не раз драли уши за попусту сожжённые патроны. Трепет перед драгоценным «припасом» (так называют сибирские охотники порох и дробь) крепко вбит в сибиряков отроду.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector
×
×